?

Log in

No account? Create an account
о совести - Поклонник деепричастий [entries|archive|friends|userinfo]
Anatoly Vorobey

[ website | Website ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Links
[Links:| English-language weblog ]

о совести [июл. 6, 2005|01:19 pm]
Anatoly Vorobey
Я бы с радостью прочитал какое-нибудь исследование истории совести, того, как это понятие появляется и проявляется в античности, в средневековье, в новое время. С цитатами, примечаниями, гипотезами и спорными вопросами. Но, насколько мне известно, такой книги просто нет.

Я вспомнил сегодня утром, размышляя об этом, что у меня уже больше года лежит на диске замечательная статья (отсканированная набором картинок) В. Н. Ярхо "Была ли у древних греков совесть?". Разумеется, я вначале потратил некоторое время на перевод её в удобный pdf-файл, чтобы здесь выложить, а потом уже догадался сделать поиск и нашёл её текст в сети, правда, удалённый уже с того сайта, где он был выложен, и сохранившийся только в Гугль-кэше. Выкладываю эту (очень интересную, на мой взгляд) статью здесь.

СОВЕСТЬ     Заимствовано из цслав., ст.-слав. съвѣсть τ συνειδός - калька греч.συνείδησις "conscientia". В ст.-слав. вѣдѣти - "знать". Отсюда наст. вр. ст.-слав. вѣмь , вѣсть , далее вѣдѣ "я знаю" (Фасмер).

 

 

       Опубликовано В. Н. Ярхо  Была ли у древних греков совесть? (К изображению человека в аттической трагедии) // Античность и современность. М., 1972, с. 251-263


         Поставленный таким образом вопрос может показаться неискушенному читателю не только парадоксальным, но и противоестественным: применяя современный масштаб моральных ценностей к героям древнегреческой литературы, мы не можем не заподозрить мучений совести у Ахилла, подвергавшего осквернению тело Гектора, или у Ореста, убившего собственную мать, или у Неоптолема, вкравшегося обманом в доверие к Филоктету. Феномен совести представляется также совершенно неотъемлемым атрибутом древнегреческой этики тем исследователям, которые хотят видеть в античном мире предпосылки религиозной морали, сформировавшейся в христианском вероучении. В этом отношении нет существенной разницы между Леопольдом Шмидтом, издавшим девяносто лет назад свою «Этику древних греков», и Ман-
фредом Классом, посвятившим недавно специальное исследование
«движениям совести» в древнегреческой трагедии . Последний, в частности, ссылаясь на обширную теологическую литературу, определяет совесть как «божественный голос, посредством которого
251


бог обращается к человеку, побуждает его к деянию или предостерегает от него, а после совершения действия хвалит или осуждает». Не говоря уже о том, что подобное определение неприемлемо для филолога-атеиста, остается неясным, можно
ли, даже с точки зрения правоверного христианина, оказать столь высокое доверие многочисленным древнегреческим богам, далеко не всегда отличавшимся безупречной нравственностью и предъявлявшим к смертным совсем другие требования?
 

      С другой стороны, «божественный голос», звучащий в душе человека, — это нечто совсем иное, чем непосредственное внешнее вмешательство в судьбу героев древнегреческой литературы вполне конкретного бога или пророка. Уже по одной этой причине следует отвергнуть попытку Класса отождествить с феноменом совести предостережения Гермеса по адресу Эгисфа, а также обращенные к женихам увещевания Галиферса и Феоклимена в гомеровской «Одиссее», — так же, впрочем, как и угрозы того же Гермеса в эсхиловском «Прометее» или Тиресия — в «Антигоне». Ни в одном из этих пассажей нет не только понятий, в какой бы то ни было мере близких к понятию совести, но нет даже и описательных характеристик, которые можно было бы принять за изображение феномена совести.
 

      По той же причине несомненно следует отказаться от отождествления с совестью Эриний в эсхиловской «Орестее», или, точнее, в финале «Хоэфор». Что Эринии, вполне конкретно видимые и осязаемые на протяжении всей трагедии «Евмениды», вступающие в спор то с Аполлоном, то с Афиной и;наконец, решающие остаться на вечное поселение в недрах афинского акрополя, не подходят для персонификации совести Ореста, — с этим соглашаются даже те исследователи, которые считают его жертвой угрызений совести в финале «Хоэфор». Однако Эринии в последней сцене «Хоэфор» — тоже отнюдь не призраки, порожденные якобы больной совестью Ореста. Подобное предположение хора (Cho., 1051 cл.) юноша решительно отвергает: он прекрасно различает этих горгоноподобных «гневных птиц матери», опутанных змеями, с сочащейся из глаз кровью (ст. 1048—1050, 1054, 1058), хотя женщины, составляющие хор, их не видят. Но ведь и участники пира во дворце Макбета также не видят входящего в зал и занимающего свое место за столом призрака Банко, который сам Макбет превосходно различает. Вся разница только в том, что Эринии в «Хоэфорах» действительно не выходили на орхестру, так как их минутное появление испортило бы весь художественный эффект от начальной сцены «Евменид»,
252


где Пифия, кстати говоря, предварительно описывает их примерно в тех же словах (Еum., 48
сл., 52, 54), что и Орест, вторично подготовляя зрителей к этому ужасному зрелищу.
 

       Заметим к тому же, что ни сам Орест, уже предчувствующий приближение безумия, ни хор не видят никаких оснований, чтобы порицать поступок человека, избавившего аргосскую землю от двух тиранов (Сhо., 973 cл., 1044—1047). Конечно, только что пролитая кровь на руках Ореста туманит его рассудок (ср. ст. 1022 cл., где выражение φρένες  δύσαρκτοι  характеризует потерю контроля над разумом) — в этом древние греки также видели результат действия Эриний. Но о каком бы то ни было «раздвоении личности», внутренней рефлексии здесь нет ни слова, поскольку ни одному персонажу Эсхила такие свойства вообще не присущи. Достаточно Оресту пройти ритуальное очищение (Еum., 280—283), как его сознание приобретает завидную отчетливость.


      Несравненно более продуктивным, чем поиски совести там, где на нее нет ни малейшего намека, представляется нам путь, избранный свыше сорока лет тому назад Фридрихом Цуккером 1. Время появления его исследования отнюдь не было случайным: как раз в середине 20-х—начале 30-х годов — главным образом в немецкой науке — возник пристальный интерес к тем особенностям внутреннего мира древнего грека, которые столь существенно отличают его от психического склада человека нашего времени. Не только в архаической древнегреческой поэзии и творчестве Эсхила, ставших предметом изучения в известных работах Эд. Френкеля и Бруно Снелля, но и в этике Платона, исследованной И. Штенцелем, было обнаружено глубочайшее различие между античностью и новым временем в понимании природы человека, его духовного и интеллектуального облика, его общественных функций.
 

      Работа Цуккера, содержавшая тщательное обследование лексики и фразеологии, связанной с понятием συνείδησις  и родственными ему, показала, что и по отношению к феномену совести античность проделала большой путь, прежде чем пришла к осмыслению συνείδησις - conscientia как способности человека к внутренней самооценке 2. При этом гораздо больше, чем в самом понятии
----------------------

1   Fr. Zucker. Semantica, Rhetorica, Ethica. Berlin, 1963, S. 96-117
2   Шёнлейн (P.W. Schönlein Zur Entstehung eines Gewissenbegriffes bei Griechen und Römern. - "Rheinisches Museum", т. 112, 1969, 8. 289—305) подвергает сомнению традиционное представление о том, что латинская conscientia
является калькой с συνείδησις, якобы возникшей в греческом философском лексиконе. Он выдвигает довольно основательные соображенияв пользу взгляда, что понятие conscientia впервые сформировалось в сфере римского судебного красноречия и уже оттуда перешло в нравственную философию Цицерона, Сенеки и последующую греческую прозу.
253


συνείδησις, представление о совести находит выражение в глагольном сочетании συνειδέναιαυτι («сознавать за собой») которое становится достаточно распространенным уже в последней четверти V в. Поскольку, однако, если судить по формальному признаку, это представление почти не затронуло греческую трагедию, Цуккер уделил ей мало внимания в своей работе. Между тем многие эпизоды из аттической трагедии могут показаться современному читателю неоспоримым доказательством сходства нравственного сознания древних греков с нашим. Ниже мы и рассмотрим поведение и высказывания некоторых персонажей древнегреческой трагедии, для того чтобы выяснить, интересовало ли афинских драматургов такое психологическое явление, как совесть, и если интересовало, то как они его изображали.
 

     Начать придется с того классического пассажа, который приводится в каждой работе на интересующую нас тему, — с уже упомянутого эпизода из еврипидовского «Ореста». Здесь на вопрос Менелая, что за болезнь губит Ореста, юноша отвечает: σύνεσις ,  ὄτι  σύνοιδα δείν' εργασμένος (ст. 396).


       О глаголе σύνοιδα в сочетании с возвратным местоимением αυτν речь была выше. В нашем стихе, однако, это местоимение отсутствует, и нет необходимости его мысленно прибавлять, так как прямое дополнение δεινά и причастие εργασμένος не оставляют ни малейших сомнений в значении придаточного предложения: «. . . так как я [хорошо] знаю, что совершил ужасное». Глагол σύνοιδα выступает здесь в том же значении «[хорошо] знать», в каком он многократно засвидетельствован в современных Еврипиду источниках и у самого Еврипида (Меd., 495; Hipp., 425; Н. F., 368). Впрочем, сочинение συνειδέναι с дательным падежом возвратного местоимения тоже само по себе еще отнюдь не предопределяет появление феномена совести. От того, что переодетый женщиной аристофановский Мнесилох «признает за собой» множество грешков (Thesm., 477), которые тут же перечисляются, очень далеко до угрызений совести, и употребление этой конструкции с прямым дополнением ничуть не отличается от аналогичных примеров
в прозе (напр.: Xenoph. Apol., 24; Меmor., II, 9, 6; Рlato. Рhaedr., 235 с), где никому не приходит в голову искать проявление совести.
255
 
       Что касается существительного σύνεσις, то уже у Пиндара oно встречается для обозначения «здравого oбраза мыслей», «благоразумия», а в семи случаях у Еврипида имеет одно из значений ряда: «сообразительность», «способность понимания», «понимание», «сознание». Почему мы должны думать, что в ст. 396 из «Ореста» существительное σύνεσις употреблено в другом, необычном значении? Не вернее ли последовать примеру Цуккера, Поленца и Биля, которые переводят здесь σύνεσις немецким словом die Einsicht — «понимание»  Орестом своего положения?
 

     Те, кто ищут в словах Ореста свидетельство его неспокойной совести, говорят обычно, что у Еврипида юноша изображен страдающим не от преследования извне реальных Эриний (как, например, в «Евменидах»), а от болезни, разъедающей его изнутри. Хотя такое объяснение и нуждается в некотором уточнении (см. ниже), согласимся, что Эринии для Ореста — видения, призраки (δόξαι ,φάσματα — ст. 259, 407 сл.), настигающие его во время приступов безумия, — какое, однако, это имеет отношение к совести? Вполне клиническая картина состояния того же Ореста дается в написанной незадолго до этого «Ифигении в Тавриде» (ст. 281—308): голова у него вздымается и опускается, руки трясутся, на губах выступает пена, ему мерещатся обвитые змеями Эринии, за которых он и принимает таврическое стадо (299). Бред больного несомненен, но говорить о совести Ореста в этой трагедии никто — и вполне основательно — не решается.
 

         Нельзя также предположить, что в «Оресте» угрызения совести довели матереубийцу до полного помешательства: после того, как хор заклинает Эриний (ст. 321—327), умственная деятельность Ореста больше не нарушается, остается только физическая слабость, следствие шестидневного голода. К тому же свое признание в ст. 396 Орест делает вполне в здравом уме, и, следовательно, между σύνεσις, как бы его ни понимать, и временной невменяемостью Ореста нет никакой связи. Значение σύνεσις в этом стихе надо выявить, исходя из поведения и речей героя, его взаимоотношений с другими персонажами, его мотивировки своих действий. Не будем пренебрегать при этом и таким надежным орудием, как хорошо засвидетельствованное значение слова σύνεσις — «осознание», «понимание». Облегчит ли оно нам или затруднит интерпретацию образа Ореста?
255


        Если мы сопоставим размышления Ореста у Эсхила и у Еврипида, то обнаружим любопытную закономерность: еврипидовский Орест часто пользуется теми же аргументами, что эсхиловский, но до знаменательного ст. 396 эти аргументы отвергает, а после него придает им все больше значения в свою пользу. В самом деле у Эсхила Орест сразу же после его опознания излагает доводы побудившие его вернуться на родину. Среди них — прорицание Аполлона и мучения, которыми тот грозил Оресту в случае неповиновения. «Разве можно не подчиниться таким прорицаниям?» — спрашивает Орест (Chо., 297). Затем в коммосе, непосредственно примыкающем к этому монологу, Орест, Электра и хор неоднократно взывают к убитому Агамемнону: он должен явиться союзником в мести и за себя, и за обесчещенных и осиротевших детей (ст. 315—318, 329-337, 345-371, 456-460, 479-509). Побуждая Ореста к мести, хор и Электра взывают к его разуму: он должен «вместить в сознание» глубину лежащей на нем ответственности. И Орест, убежденный в справедливости предстоящего ему испытания, даже после убийства матери настаивает на правильности совершенного; эту мысль он стремится утвердить, пока владеет рассудком, в котором в свое время созрела идея мести (1026).


       У Еврипида Орест, хотя и представлен в начале трагедии тяжело больным, все же время от времени приходит в себя. К этому моменту и приурочены те его высказывания, которые могут быть прямо противопоставлены приведенным выше мотивам из «Хоэфор»: он порицает Локсия, который побудил его к нечестивому поступку (Or., 285 cл.), и думает, что сам отец молил бы его не убивать мать, так как этим не вернешь к жизни мертвого, а оставшийся в живых, т. е. Орест, ввергнет себя в пучину бед (288—293). Таким образом, первый монолог пришедшего в себя Ореста представляет собой не что иное, как его попытку осмыслить, оценить все происшедшее. Как происходит само осмысление, Еврипид не показывает; мы имеем основание предполагать, что Орест располагает для этого достаточным «сценическим» временем, пока хор исполняет 1-й стасим. В начале следующего за тем диалога с Менелаем он опять говорит, что его удручает (терзает, мучает) содеянное (388), — само собой разумеется, не столько поступок, сколько воспоминание, размышление о нем, иными словами, то самое «осознание», «понимание», которое Орест и называет как нельзя более подходящим для этого словом σύνεσις в ст. 396.
 

     Следует заметить, что даже такое объяснение оказывается для Менелая непонятным: как всякий афинянин V века, он привык считать болезнь следствием вмешательства божества и готов признать таковым даже тоску, снедающую Ореста (397—399). Гораздо же понятнее для него в качестве источника безумия Ореста (μανίαι — 400) те «священные девы», которых не рекомендуется называть по именам, но чье действие на смертных всем хорошо известно (408—410); они-то, по мнению Менелая,
256


и терзают припадками безумия Ореста (411) 1, насылая на него видения (407, ср. 423). Разумеется, такого же традиционного мнения о происхождении болезни Ореста придерживается и Электра (ст. 36—38), и хор, заклинающий Евменид освободить Ореста от безумия (ст. 316—327). Поэтому необычность объяснения, содержащегося вот. 396, не в том, что здесь вводится понятие «совести», а в том, что причину терзающей его
болезни Орест видит не во внешнем, божественном факторе, а
в собственной оценке совершенного. Если в эсхиловском Оресте весь процесс размышления и решения происходит до матереубийства, то с еврипидовским Орестом дело обстоит как раз наоборот: осознание наступает после матереубийства, и притом поначалу не дает Оресту той уверенности в своей правоте, с которой обосновывает свои действия эсхиловский Орест в финале «Хоэфор» (ст. 973—1006, 1027—1033). Этим и объясняется в первых сценах трагедии Еврипида показанное выше опровержение аргументов эсхиловского Ореста, приводящее героя Еврипида к σύνεσις «сознанию» совершенного.
 

         Но, может быть, мы придаем слишком много значения вопросу о том, как переводить греческое σύνεσις, и вся наша полемика есть спор о словах? В конце концов «со-знание» и «со-весть» по составу слова родные братья, и древнерусские переводчики с греческого не случайно передавали словом съвѣсть не только συνείδησις, но и εδησις, ννοια, διάνοια, γνώμη 13. Всякому ясно, что совесть не может пробудиться в человеке, доколе он не осознал совершенного им, — не пробудилась ли она и в еврипидовском Оресте? На это, однако, можно ответить, что осознание — феномен чисто интеллектуальный, совесть — в огромной степени эмоциональный. Человек может прекрасно осознавать, что всякое убийство — преступление, но если он спас при этом общество от разбойника или предателя, то его не будут мучить никакие угрызения совести («собаке — собачья смерть»). Напротив, убивший жену в приступе ревности и осознавший затем глубину своего нравственного падения не найдет успокоения совести, пока не понесет навлеченной им на себя справедливой кары. Следовательно, для того чтобы правильно оценить состояние еврипидовского Ореста, надо выяснить, стремится ли он искупить вину раскаянием или, напротив, избежать ответственности и расплаты. В первом случае мы должны будем признать в σύνεσις эквивалент совести, во
втором — не более чем понимание своего положения, заставляющее
Ореста позаботиться о собственном спасении. Обратимся же к тексту трагедии там, где мы оставили Ореста вскоре после знаменательного стиха 396.

-------------------------------
1
    Вероятно, Биль прав, видя в этих словах не вопрос, а констатацию факта со стороны Менелая.
2    См.: И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка, т. III (съвѣсть). М., 1958.
257


      Не успел еще Менелай выяснить все подробности заболевания Ореста, как юноша, незадолго до того порицавший Аполлона выражает надежду на его помощь; ведь это Феб приказал ему убить мать (ст. 414—420). И дальше, в оправдательном монологе перед Тиндареем Орест снова ссылается на волю Аполлона (ст. 591—599), которому он не мог не подчиниться, — в таком толковании Орест уже приближается к мотивировке, выдвигаемой в в «Хоэфорах» (ст. 271—275,297 сл.). Еще ближе к аргументам эсхиловского Ореста ссылка Ореста у Еврипида на долг мести за отца (ст. 547, 563), чье супружеское ложе мать предала, изменив ему с Эгисфом и в заключение убив его самого, чтобы скрыть свое преступление (ст. 557—563, 573—578; 1235—1237). Отсюда — оправдывающий Ореста страх перед убитым отцом, который наслал бы на него своих Эриний, если бы сын одобрил действия матери (ст. 580—584). Как мы знаем, оба эти мотива используются и в «Хоэфорах» (ср. ст. 434 сл., 479; 273—285, 293 сл., 324—326, 925), для того чтобы обосновать решение Ореста и укрепить его душу, — но. мы помним также, как еврипидовский Орест, только что избавившись от бреда, ставил эти доводы под сомнение, приближаясь к «пониманию» совершенного. Теперь это все позади!
 

      Орест у Эсхила, несмотря на всю готовность к действию, испытывал мгновенное колебание при виде обнаженной материнской груди (Сhо., 896—899), и Тиндарей у Еврипида не может удержаться от слез, представляя себе эту душераздирающую сцену (Оr., 526—529). Между тем сам Орест вспоминает об этом иначе. Он считает, что сослужил службу всей Элладе, убив жену-изменницу; иначе бы женщины дошли до такой наглости, что стали бы по любому поводу убивать мужей, а затем искать спасения у детей, показывая им свои груди! (ст. 565—570; ср. те же аргументы в речи Ореста в народном собрании, ст. 932—942). И если эсхиловского Ореста бедственное и противоречивое положение детей Агамемнона доводило до отчаянного вопля: «Что же нам делать, Зевс?» (Сhо., 409), то еврипидовский Орест своим прозаическим: «Что мне было делать?» (Оr.,551) вводит длинную вереницу аргументов, лишенных всякой двойственности и направленных только на его защиту: «Не говори, что это плохо сделано, а скажи, что для меня, совершившего, оно обернулось к несчастью» (600 cл.).
 

     Нет никаких следов раскаяния и во втором оправдательном монологе Ореста, где упор делается на долге Менелая перед сыном убитого Агамемнона и поступок Ореста становится предметом своеобразного торга. Аргументы Ореста достойны того, чтобы их здесь воспроизвести: «Допустим, я совершил несправедливость,
258


но в обмен на эту беду следует мне и с тебя получить нечто несправедливое. Ибо отец мой, Агамемнон, собрав войско со всей Эллады, несправедливо пошел под Трою: сам он не совершил никакого проступка, но спасал проступок и несправедливость, совершенные твоей женой» (646—650). Или еще: «Отплати мне за оказанную тебе услугу, потрудившись ради моего спасения всего один день, не десять лет. Что же касается жертвоприношения моей сестры в Авлиде, — пусть так; Гермиону убивать не надо» (655—659).
 

      Наконец, если мы добавим ко всему сказанному поведение Ореста после вынесения приговора, то увидим, что обретенное им «понимание» совершенного оборачивается совсем неожиданной стороной: если уж Атридам суждено погибнуть, то почему бы им не увлечь за собой жену и дочь предавшего их Менелая, а еще лучше было бы отметить предателю и остаться в живых (ст. 1163—1176). Мы можем оценивать как угодно нравственный облик Ореста, но едва ли мы сумеем найти в его аргументах и действиях малейшие признаки пробудившейся совести. В свое время Инн. Анненский в известной статье предпочел «оставить в стороне» «даже вопрос о том, насколько естественна и уместна подобная самозащита в устах человека, который только что называл Менелаю свой недуг мучениями совести» 1. Но если мы хотим понять, какое представление имели о совести древнегреческие трагики, мы не имеем права «оставлять в стороне» принятые ими принципы построения образа и навязывать такое его осмысление, которое не подтверждается текстом.

Окончание...

СсылкаОтветить

Comments:
[User Picture]From: futsushi
2005-07-06 10:30 am
Отличная статья! Спасибо огромное :) Скопировал на всякий случай и локально.
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: iratus
2005-07-06 10:57 am
Я когда-то читал подобную статью про любовь.
Автор ( не помню уже кто за давностью лет) утверждал что, любовь в современном понимании существует не более чем 300-400 лет, и что древние греки, римляне и посже европейцы средневековья вообще не подозревали о ее существовании
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: aptsvet
2005-07-06 11:12 am
Я где-то читал (может, еще вспомню) очень убедительную статью, что совесть в современной упаковке - продукт позднего феодализма, развившийся как этическая подоплека словесного контракта. Феодализма в узком классическом понимании, то есть вассально-ленных отношений и свободных городов. Очень политически некорректно и немультикультурально: совесть ограничена Западной Европой и Японией. И поэтому, как строго этическое понятие, появляется впервые у англо-шотландских философов - у Канта, естественно, ярче всех, но он был под сильнейшим британским влиянием.
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: haraz_bey
2005-07-06 11:21 am
Эта статья скорее заслуживает названия "Была ли совесть у героев древнегреческих мифов". Это все равно, что провести исследование на тему "Есть у американцев совесть" на примере голливудских боевиков.
(Ответить) (Thread)
From: dmpogo
2005-07-06 11:29 am
Ne osobenno ubeditel'no.

«. . . так как я [хорошо] знаю, что совершил ужасное»

Ne est' li eto uzhe sowest' ?
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: amzin
2005-07-06 07:43 pm
Нет, это не совесть. Вот Ходорковский знает, что совершил, по мнению властей ужасное уголовное преступление. Грызет ли его при этом совесть - вот в чем вопрос.
(Ответить) (Parent) (Thread)
From: dmpogo
2005-07-07 02:44 pm
Come on, jasno, chto kljuchewoje - po chemu mneniju postupok 'uzhasen', i imeetsja wwidu samoocenka.
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: nomen_nescio
2005-07-06 11:38 am
Посылаю Вам на адрес в юзеринфо свою статью האם היה מצפון לדויד המלך? תולדות המושג והמונח, опубликованную недавно в 55 номере בלשנות עברית.
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: nechaman
2005-07-06 11:42 am
Пришли и мне, если не влом.
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: avva
2005-07-06 11:44 am
Спасибо! С удовольствием прочитаю.
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: kuntsmanenok
2005-07-06 12:00 pm
а можно мне тоже? спасибо
a.kuntsman собака lancaster.ac.uk
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: batilda
2005-07-06 12:45 pm
ой, как интересно! можно тоже, пожалуйста?
natalysh@hotmail.com
спасибо огромное заранее!!!
(Ответить) (Parent) (Thread)
From: (Anonymous)
2005-07-07 05:07 am
o, i syuda, w perewode na russkiy
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: nomen_nescio
2005-07-07 09:54 am
Русского перевода нет...
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: olkab
2005-07-06 11:51 am
Не прочитала пока целиком - но:
Может тебе подойдёт курс Natural Law от Teaching Company? Там, нибось, на эту тему найдётся...
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: chingachguk
2005-07-06 12:18 pm
А у монголов, как говорят, в советские годы висели огромные плакаты -
Партия - ум, честь и стыд нашей эпохи.

У монголов тоже не было совести :)
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: miram
2005-07-06 03:07 pm
Спасибо огромное!
Искал эту статью недавно и не нашел. (В связи вот с этим: http://www.livejournal.com/users/shyma/291728.html#cutid1 -- на ту же тему.) Ан вот поди ж ты.
А нельзя ли прислать еще и PDF на miram*tut.by ? Заранее грамерси :)
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: dyak
2005-07-06 06:39 pm
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: anyalev
2005-07-06 07:39 pm
Восможно, Вам будет интересно: http://humwww.ucsc.edu/histcon/HisCon.html

В моём университете есть целая программа, посвящённая истории совести. Какое-то время назад этой программой руководила Анджела Дэйвис. Восможно, и сейчас руководит, во всяком случае курсы читает. К некоторым из предложенных курсов прилагается syllabis, и там может быть дан список литературы. Хотя, они к сожалению, всё больше империалистов с капиталистами заклеймить норовят, но может и про греков что-то найдётся.
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: china_cat
2005-07-07 05:19 am
спасибо за статью!
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: ladnoladno
2005-07-07 09:26 am
Очень интересный вопрос.
Что касается индивидуальной совести, то она появилась не раньше, чем в эпоху Реформации; поздно, но (зато как) ярко.
До Лютера и Кальвина этот вопрос, насколько мне известно, даже не поднимался.
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: larvatus
2005-07-08 09:07 pm

no island is an island

    The article reproduced above is an illustration of Soviet insularity. Analysis of moral governance by the notions of shame and guilt has been ongoing in the West since Ruth Benedict published The Chrysanthemum and the Sword: Patterns of Japanese Culture (Boston: Houghton Mifflin, 1946) as an outcome of her study undertaken for the U.S. government in preparing for post-war dealings with the Japanese. Her book attempted to explain how Japanese thinking differed from American thinking. In Chapter 10, The Dilemma of Virtue, pp. 195-227, Benedict introduced the distinction between a shame culture based on value systems that focus on honor and shame, and a guilt culture based on value systems that focus on virtue and sin.
    Shame cultures culminated in feudal societies, as practiced by the aristocrats in their relations to their peers and in their framing of their goals. But feudal societies also incorporated the standards of guilt cultures in their submission to the religious ideals. Man’s behavior in a guilt culture is conditioned and judged by how he would feel about himself under perfect moral insight, rather than by how others would feel about him under actual or potential conditions of witnessing. Since the end of WWII, this distinction has become a commonplace of social studies.
    E.R. Dodds applied Benedict’s distinction to the history of Classical Greek literature in The Greeks and the Irrational (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1951). In Chapter 2, From Shame-Culture to Guilt-Culture, pp. 28-63, Dodds contrasted the shame culture exemplified in the world of the Iliad, with a guilt culture that emerged in later Greek civilization. Jews, Christians, and Moslems, as adherents of monotheistic traditions, create their guilt cultures thereby, in virtue of evaluating their actions from their impact on the soul. The same is true of more or less godless practices of Buddhism and Platonism. The ensuing value system organizes itself around the idea of individual conscience, a faculty that countermands even undetected and undetectable wrongdoing, even when it would be socially advantageous to the wrongdoer.
    Ruth Benedict framed her analysis of shame and guilt in the context of global antagonism. For Marcel Mauss, the social bond that maintains the “face” is a prestation, a mutual obligation without which the individual disappears. For the denizen of a shame culture, the loss of his face entails losing his place in the intelligible world. Accordingly, in feeling himself unjustly wronged, the adherent of a shame culture speaks with Achilles: “Not if his gifts outnumbered the sea sands or all the dust grains in the world could Agamemnon ever appease me ― not till he pays me back full measure, pain (θυμαλγής) for pain, dishonor (λώβη) for dishonor.” (Homer, Iliad IX.383-386.) The same principles hold among men and nations. In strategic terms, allegiance to a guilt culture plays out as an initial disadvantage in opposing an acolyte of a shame culture committed to getting away unnoticed with whatever he can. The locus classicus of their conflict is the confrontation between Socrates and Callicles in Plato's Gorgias. As expressed therein, the fundamental idea of the Socratic Proportion, that virtue stands in the same relation to the soul as health does to the body, belies the notion of late mediaeval coalescence of the idea of conscience, as reported above by AP.
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: llasta
2005-07-09 10:41 am
в своё время меня жутко интересовала (да и до сих пор, честно говоря) проблема выражения принципа нравственности в храмовой архитектуре. В смысле, насколько изменения нравственных кодексов с течением времени отражались на изменениях канонов архитектуры (в Европе). Ибо связь неперменно существует. Но никакой литературы на эту тему я не нашла, научники помочь тоже ничем не смогли, плюс внешние обстоятельства -- и в итоге диссертация не получилась, аспирантура полетела. А тема так и остаётся нерасписанной и интересной. :(
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: vera_z
2006-05-11 08:06 am
канон в европейской архитектуре не менялся: это всегда была базилика. декор менялся, кое-что об этом есть (например, указ папы о строительстве по образцу именно древних (читай: древнеримских) базилик в эпоху Контрреформации).
архитектура восходит к базовым идеологическим понятиям, нравственность вторична. промежуточные вещи -- более светские, но именно идеологические установки – безусловно, отражались в архитектурной тематике, в религиозной -- тоже только в декоре.
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: llasta
2006-05-11 06:28 pm
базилика, да -- но тоже ведь не одинаковое оно всё. собственно, чем декор плох? Я как раз хотела бы именно проследить связь между сменой нравственных приортетов (а они вытекают из исторических реалий: всяких там, я не знаю, войнах, реформах...) с собственно и сменой тенденций в ритуальной архитектуре (какие, например, сцены стали чаще воспроизводиться в рельефах, как витражи менялись, каким святым чаще посвящались храмы -- ну и тому подобное).

Базовые идеологические понятия не могут быть не построены без отсылки к принципам морали, особливо в насквозь религиозной средневековой Европе. Так что тут связь непосредственная, я считаю.
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: vera_z
2006-05-11 06:34 pm
Ну, так и проследили бы, в чем дело?
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: llasta
2006-05-11 06:51 pm
я ж указала причны :) литературы по-русски не было, научники ничего подсказать не смогли, а потом декрет всякий, ну и никакой вам науки -- обычная история
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: dimrub
2005-11-16 05:26 am
Ой, как же это я эту статью пропустил в ленте? В мемориз!
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: avva
2005-11-17 12:33 am
:)
(Ответить) (Parent) (Thread)