Anatoly Vorobey (avva) wrote,
Anatoly Vorobey
avva

книги (Nicholson Baker)

Прочитал роман Room Temperature писателя Никольсона Бейкера (Nicholson Baker).

Я знаком с Бейкером в основном по его эссе. Например, сборник эссе "Size of Thoughts" — отличная книга. Я писал о ней года четыре назад, и тогда ещё заметил, что в русской сети о Бейкере ничего нет; с тех пор мало что изменилось, хоть Гугль и выдал мне интервью spintongues, где он упоминает о планах издать перевод первого его романа — The Mezzanine.

"Комнатная температура"... многое очень понравилось, но некоторые части вызвали недоумение или даже отторжение. Попробую объяснить.

Бейкер - мастер малозаметного, повседневного, на первый взгляд незначительного; мастер жеста, запаха, слова, движения, и главное — воспоминания, которое связывает их всех. То, что описывает он, обычно в книгах не описывают вообще, потому что очень трудно найти правильный язык для такого описания частного потока ассоциаций и ощущений, которое всем бы показалось знакомым и верным. Бывало у вас такое, что вы почесали нос и мгновенно вспомнили тот же жест в другой совершенно ситуации 20 лет назад, и вместе с ним на вас обрушился бурный поток картинок, лиц и событый? Есть ли у вас ощущения (как вот такое у меня, например), которые очень сложно облечь в слова? А как насчёт состояния перед сном, когда уже совсем засыпаешь, но всё же ещё нет, и внезапно осознаёшь, что только что в метафорическом беге мыслей перескочил от запаха сыра к математической теореме, или от ворона к письменному столу, потому что логические связи ослаблены и всё кажется пересекающимся со всем остальным?

Бейкер отлично умеет описывать именно вот такое, описывать богатыми, развёрнутыми иногда на пол-страницы или больше предложениями, неожиданно точными метафорами, потоками сравнений и ассоциаций, во время которых легко и привычно перепрыгнуть на другую тему, а оттуда - на третью. В качестве подхода к описанию реальности это напоминает Пруста, конечно (и Набокова). Но Бейкер пишет одновременно более вычурно, чем Пруст, и более обыденно и мелко, не гнушаясь никакими мелочами и мыслями, пробежавшими в голове, не ограничивая себя в выборе тем и предметов ассоциаций. Некоторые из этих тем кажутся излишне эпатажными, выставленными напоказ, как когда наряду с воспоминаниями о том, как он учился в консерватории и хотел написать симфонию, которая начиналась бы щелчком вакуумной прокладки — фып — в момент открывания банки с ореховым маслом, герой Бейкера посвящает страницу за страницей размышлениям о том, признаться ли жене, что он в определённый момент ковырял в носу, и пролистывая в уме всю историю своего отношения в детстве, юношестве и зрелости к этому занятию, или как неделя, проведенная героем в детстве на всемирной выставке в Монреале в 67-м году была, как казалось ему тогда, самым счастливым временем его жизни, и он пытался отметить это счастье тем, чтобы всю неделю не ходить "по-большому", но сломался на четвёртом дне. В этом нет специальной отвратности, нет желания шокировать неприличными подробностями, да и действительно неприличного, по сути дела, нет; но такая настойчивость проникновения во все совершенно физиологические закутки начинает к концу романа несколько утомлять; тем не менее, более удачные описания и воспоминания намного перевешивают.

В романе, по сути дела, почти ничего не происходит. Герой сидит дома, у него на руках засыпает полугодовалая дочка, он делает несколько простых действий — качает её, кормит, укладывает в ясли — всё это происходит на протяжении 20 минут и с точки зрения фабулы в этом состоит весь роман; но на самом деле, конечно, описанию этого посвящено всего несколько предложений, обычно в начале каждой главы, из которых веером борхесовского сада растекаются тропинки мыслей, ассоциаций, воспоминаний и аллюзий. Написано это, действительно, очень хорошо. Бейкер - мастер длинного, очень длинного предложения, которое тем не менее отлично держит внимание читателя, искусно балансируя подчинённые фразы, втекая в ручьи смежных мыслей и вытекая из них как раз вовремя, когда главная ещё не успела ускользнуть из памяти, время от времени подчёркивая редкими скобками тот факт, что в основном ему удаётся выполнить свою работу без них. Читать это - на мой вкус, и на протяжении большей части книги, за исключением некоторых отрывков, где он всё же переигрывает - наслаждение. Тем не менее, роман закончился очень вовремя; ещё двадцать страниц, и стиль начал бы меня слишком утомлять. Общее впечатление очень положительное, с важными оговорками, часть которых постарался выше передать; обязательно почитаю другие его романы, начиная, видимо, с The Mezzanine, который, судя по отзывам, предшествует "Комнатной температуре", написан примерно в том же стиле, и, возможно, удачнее и лучше.

Под конец - отрывок из романа; увы, только в оригинале. Обратите внимание на длину предложений, и, вместе с тем, на то, как естественно они льются.




... In my second and last semester at Eastman, boy did I feel I was doing something original and thrilling when, inspired by Debussy's advice to listen only to the wind that in the passing recounts the history of the world, and by his neat dismissal of a section of a Witkowski symphony as "a labouratory devoted to the study of vacuums," I decided after reading his biography to begin my first symphonic piece with the implosive atmosphetic instauration of a newly opened jar of peanut butter. Of course the percussion section would be entrusted with the carrying out of this novelty, just as they had been the ones to master and legitimize the exotic cymbales antiques that Debussy himself had introduced into orchestration. I imagined the premier in St. Louis or Pittsburgh: the solemn nod from the conductor, the jar of Skippy Creamy held high, label outward, yet close enough to the surreptitious microphone that no detail of its first breath would be lost: the moment of topcoated strain, the moment of soundless lid-turning, and then the humble fup of the sound itself: sound made from the sudden arrival of the possibility of sound, circular thunder. Was it program music? Only in the sense (as I would have to explain at defensive length in the program notes) that the daintily vortical second movement of La Mer was program music: and indeed the sound of air entering the peanut butter jar was meant lovingly to sum up Debussy's lifelong fascination with air — his interest in a technique of piano pedaling that would approximate breathing; his wish for a music whose harmonic progressions, although they might sound stifled in the concert hall, would once out of doors enter into a collaboration with the open air and float joyfully over the tops of the trees; his piano preludes, whose titles ("Voiles", "Le Vent dans la plaine", "Les sons et les parfums tournent dans l'air du sour", "Ce qu'a vu le vent d'ouest", "Brouillards", and so on) repeatedly made aerial references; the recollections by Gabriel Pierné and Camille Bellaigue that his piano technique was accompanied by his "puffing noisely during the difficult passages" and by "a kind of hiccup or harsh puff" to mark the beginning of every bar.

I worried that the audience wouldn't have time to get all this if the jar opened too readily, and therefore I hoped that the percussionist would by chance encounter one of those infrequent Peter Pens or Skippy Creamies that was the product of an improperly calibrated piece of screwing machinery, so that as he struggled covertly to turn the lid, increasingly embarrassed and frustrated, his jaw clenched, his fiercely whispered "You litttle piece of shit!" sizzling from the loudspeaker horns, his membership in the musicians' union suddenly open to doubt, and as he fussily excused himself to go backstage and run the jar under hot water for a minute, we all might use that lucky delay to think of the meteorological greatness stored and quality-sealed in La Mer, or, more likely, of times when we had undegone similar failures with jars of peanut butter (or jelly or spaghetti sauce) — when we, or I at least, determined to succeed on a third attempt, pretwisted my hands and allowed the drumstick of thumb flesh on my right hand to settle over the slight tractive fluting on the edge of the lid, while the fingers of this same hand curled and clamped to its curvature, all of them leaning to one side, as a row of knees in a concert hall will all lean to accommodate a late-arriving ticket holder. Staring straight ahead, I began the twist iself: I exerted force; then greater force; then folded myself around the jar, and, shaking with extreme effort, blood booming in my eardrums, hooting spittle, gave it my personal best, hunching with it past my crotch to my knees. And I failed. I opened the palm of my pained lid-hand: in its valley I saw a long, white, warming zipper mark of defeat. So I took the jar into the alcove and gave it wordlessly to my father, who loved being sought out with impossible packaging. He stood tall, gripping the jar and looking sideways, invincibly infused with high-volume Bach, and pursed his lips once in concentrated struggle; but when, almost immediately, he felt the lid beginning to move, he instinctively slacked off on his torque, wanting in the foreknowledge of success to prolong the brief but fine interval before the vacuum was breached, in which the downward curve of his own exertion and the slow start-up of lid motion passed through a momentary equilibrium, and the jar seemed to be unscrewing smoothly under its own power. Once the air finally thumped its humid confirmation, he kindly retightened the lid and handed the vessel back to me to open again by myself.

All this, I had thought, would be right there in the first note of my first symphony. If the idea was possibly a bit close to the beginning of The Lawrence Welk Show — the popping cork and drifting bubbles — so what! I was inverting that geriatric celebration: attaining air pressure, rather than releasing it; aligning myself and my peanut butter jar with unchampagneworthy domestic exhaustion-machines like medicine droppers, suction darts, toilet plungers, light bulbs, turkey basters, TV screens, vacuum cleaners, breast pumps, thermoses, and vacuum tubes and their vanished drugstore testing kiosks. And if my symphony proved popular and entered the standard repertoire, the orchestra managers would, like champagne stewards themselves, have to lay in case after case of peanut butter (since each performance would demand a brand-new jar), so that even when it came to be packaged in new ways, or possibly was no longer eaten at all, my work could still be peformed "with original instrumentation."
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments