February 20th, 2013

moose, transparent

история про луизу брукс

В 1968 году британский писатель Кевин Браунлоу опубликовал The Parade's Gone By..., историю немого кинематографа, основанную, кроме архивных документов, на десятках интервью с очевидцами немой эпохи, которые Браунлоу провел в 60-х.

Книга Браунлоу отличалась широким охватом, но все же не была энциклопедией, и он не упомянул многих актеров и режиссеров немой эпохи, которых счел менее важными. Среди них оказалась Клара Боу, вообще ни разу не названная в книге. Другой актрисе немого кино, Луизе Брукс, была посвящена целая глава; хоть Брукс и была забыта вскоре после своих основных ролей, в 50-х годах ее открыли для себя и всячески расхвалили французские киноисторики, а вслед за ними вспомнили и американцы.

У Клары Боу, ни словом не упомянутой автором, нашелся поклонник, возмущенный этой лакуной. Им оказалась Луиза Брукс. Она написала гневное письмо Браунлоу, где выразилась так:

"You brush off Clara Bow... for some old nothing like Brooks. The more I think of it, the madder I get. You writing about some old fucks and never even mentioning Clara Bow's name. Clara made three pictures which will never be surpassed: Dancing Mothers, Mantrap and It".
moose, transparent

полезно в хозяйстве: для детей

Из старого доброго The Onion за 99-й год. Признаки того, что ты приемный ребенок:
  • Тебе не разрешают завести домашний батут.
  • Другим членам семьи нравится еда, которую ты терпеть не можешь.
  • Тебя заставляют спать в отдельной комнате, подальше от семьи.
  • Папа и мама несколько раз в год находят повод подарить тебе кучу подарков, чтобы тебе не было так обидно, что родные родители тебя бросили.
  • Ты не помнишь, как родные папа и мама принесли тебя домой из роддома.
  • Твои родители называют друг друга не "папа" и "мама", а какими-то другими именами.
  • Родители не разрешают тебе гулять поздно вечером, чтобы твои настоящие родители тебя не украли.
  • Только приемные, "брошенные" дети должны чистить зубы.
  • У тебя другой цвет глаз или волос, чем у твоих родителей, и рост тоже другой.
  • Родители иногда уходят в свою комнату и закрываю за собой дверь - они там обсуждают, не было ли усыновление ошибкой.
  • Твои родители хуже себя ведут с тобой, чем родители твоих друзей с ними.
  • У твоего брата или сестры велосипед лучше твоего.
  • Тебе не разрешают завести щенка, потому что он бы по нюху сразу все распознал.
  • Раз в неделю папа и мама идут в церковь, где они молятся о том, чтобы у них появился настоящий ребенок.


(источник: How To Tell If You Were Adopted)
moose, transparent

о взаимном владении

kiratata - дневник двух женщин, которые познакомились в возрасте 14 лет в СССР 70-х, и с тех пор живут вместе. Историю своего знакомства и жизни вместе они рассказывают в двух длинных записях.

Меня в этой истории больше всего заинтересовал любопытный документ, который они составили и подписали вместе через год после знакомства - своеобразный брачный контракт, оформленный, как передачу друг друга во владение друг друга:

"С момента подписания данного соглашения... Кэль вступает в полную и единоличную собственность Кира, то есть... Кир вступает в полную и единоличную собственность Кэля, то есть... Данное соглашенися заключается на неограниченное никакими пределами время (навсегда)..."

Вот оно целиком, на двух листах: первый, второй.

76-й год, Ленинград.
moose, transparent

очевидное

Какой я идиот. Ну конечно же, дырки в ножах для сыра нужны для того, чтобы сыр к ножу не прилипал!
moose, transparent

это короткое слово it

Я опять, извините, про переводы из Хемингуэя. Вот коротенький рассказ его целиком, хороший (отсюда):


Очень короткий рассказ

Душным вечером в Падуе его вынесли на крышу, откуда он мог смотреть вдаль, поверх городских домов. В небе летали стрижи. Скоро стемнело, и зажглись прожекторы. Все остальные пошли вниз и взяли с собой бутылки. Он и Люз слышали их голоса внизу, на балконе. Люз присела на край кровати. Она была свежая и прохладная в духоте ночи.

Люз уже три месяца несла ночное дежурство. Ей охотно позволяли это. Она сама готовила его к операции; и они придумали забавную шутку насчет подружки и кружки. Когда ему давали наркоз, он старался не потерять власти над собой, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего в приступе нелепой болтливости. Как только ему разрешили передвигаться на костылях, он стал сам разносить термометры раненым, чтобы Люз не нужно было вставать с постели. Раненых было мало, и они знали обо всем. Они все любили Люз. На обратном пути, проходя по коридору, он думал о том, что Люз лежит в его постели.

Когда пришло время возвращаться на фронт, они пошли в Duomo помолиться. Там было тихо и полутемно, и, кроме них, были еще молящиеся. Они хотели пожениться, но времени для оглашения оставалось слишком мало, и потом, у них не было метрических свидетельств. Они чувствовали себя мужем и женой, но им хотелось, чтобы все знали об этом и чтобы это было прочно.

Люз писала ему много писем, которые дошли только после перемирия. Он их получил на фронте, пятнадцать сразу, подобрал их по числам и прочел все подряд. В них говорилось о госпитальных новостях и о том, как сильно она его любит, и как она жить без него не может, и как ей не хватает его по ночам.

После перемирия они решили, что он поедет на родину и будет искать работу, чтобы они могли пожениться. Люз вернется только тогда, когда он получит хорошую работу и сможет встретить ее в Нью-Йорке. Он не должен пить, и он не будет встречаться ни с кем из своих приятелей и вообще ни с кем в Штатах. Прежде всего – достать работу и пожениться. По дороге из Падуи в Милан они поссорились из-за того, что она не хотела сразу же ехать домой. На миланском вокзале, когда пришло время прощаться, они поцеловались, но ссора еще не была забыта. Ему было досадно, что они так нехорошо простились.
В Генуе он сел на пароход, отходивший в Америку. Люз поехала в Порденоне, где открывался новый госпиталь. Там было сыро и дождливо, и в городе стоял батальон Ардитти. Коротая зиму в этом грязном, дождливом городишке, майор батальона стал ухаживать за Люз, а у нее раньше не было знакомых итальянцев, и в конце концов она написала в Штаты, что их любовь была только детским увлечением. Ей очень грустно, и она знает, что, вероятно, он не поймет ее, но, быть может, когда-нибудь он простит и будет ей благодарен, а теперь она совершенно неожиданно для себя собирается весной выйти замуж. Она по-прежнему любит его, но ей теперь ясно, что это только детская любовь. Она не сомневается, что перед ним большое будущее, и твердо верит в него. Она знает, что все это к лучшему.

Майор не женился на ней ни весной, ни позже. Люз так и не получила из Чикаго ответа на свое письмо. А он вскоре после того заразился гонореей от продавщицы универсального магазина, с которой катался в такси по Линкольн-парку.


Смотрите:

"Люз присела на край кровати. Она была свежая и прохладная в духоте ночи."

О ком вы подумали, что она была свежая и прохладная - о Люз или о кровати? :)
(в оригинале проблемы нет - там написано She, а не It).

Но это еще ладно. За концовку обидно. Люз пишет письмо герою о том, "что это только детская любовь". Потом майор, который за ней ухаживал, так на ней и не женится. А на свое письмо она так и не получила ответа.

А теперь в оригинале: "The major did not marry her in the spring, or any other time. Luz never got an answer to the letter to Chicago about it."

Всего одно слово - "it" - но переводчица упустила его значение. Всего одно слово, но оно относится к предыдущему предложению и означает, что Люз написала еще одно письмо, в котором рассказала о том, что майор на ней не женился (и - Хемингуэй позволяет воображению читателя дорисовать это - возможно, просила прощения), и вот на это письмо она так и не получила ответа. Совсем другая концовка, совсем другое впечатление от последнего предложения.

Ну может это мелочи, да, придираюсь. Но как-то вот... короче, противопоказано мне в переводы заглядывать.

(ну и еще, в самом последнем этом предложении, тоже сглажено приличия ради - "с которой катался в такси". В оригинале-то сказано, что он заразился гонореей в то время, как катался с ней в такси по Линкольн-парку - несколько более шокирующее заявление, не правда ли, даже для ревущих 1920-х).