May 24th, 2015

moose, transparent

профдеформация волонтера

В соцсетях спорят об интервью Чулпан Хаматовой, в котором она сказала, что готова сняться еще в одном ролике за Путина, если взамен построят еще одну детскую больницу.

("еще в одном" - это вдобавок к ролику "Почему я голосую за Путина" перед выборами 2012 года. Тогда тоже была бурная дискуссия в блогах и соцсетях об этом поступке. Самый запомнившийся ее итог - частушка авторства Ивана Давыдова: «Утром Путин без затей слопал четырех детей, А пятого, помятого, спасла Чулпан Хаматова».)

Мне показался точным и интересным комментарий в одном из споров в Фейсбуке на эту тему. Хочу процитировать его тут целиком, без имени автора (но с его согласия):
Друзья, вот вы реально не учитываете профдеформацию волонтера. Я писала об этом два года назад, могу повторить. Ты получаешь каждый день мешки писем, сотнями. Ты точно знаешь (поверьте, точно знаешь), что при определенных обстоятельствах всем твоим юридическим жертвователям объяснят, что они не жертвователи больше, и ты останешься один на один с этим ежедневным потоком писем, и никакая общественность тебя не спасет: говорить "нет" будешь именно ты, а не общественность. Когда ты отчетливо понимаешь, что стоит за твоим "нет", сделаешь все, чтобы не отвечать "нет". На этом и ловят любого профдеформированного, который вот за возможность не говорить "нет" готов на что угодно, только чтобы потом ему все эти люди не снились. При этом ты понимаешь, что пропагандистский эффект этих роликов (а именно это ведь тут главное зло?) - ноль. За пятнадцать лет все уже определились со своим отношением к ВВП, никаких слабых сих ты не совратишь. Отсюда выбор: выдержать общественное осуждение и сохранить объем помощи подопечным, а то и умножить, - или быть в согласии со своей совестью, но возможность помогать потерять и отвечать "нет" не на сотни писем, а на все. Надо отчетливо понимать, что фонд Подари жизнь тащит практически всю детскую онкологию в нашей стране.
moose, transparent

как слово отозвалось

Вот такая израильская история, которая случилась вчера:

47-летний сотрудник МВД, возглавлявший отделение службы иммиграции и регистрации населения в Тель-Авиве, покончил с собой после того, как его публично опозорили в социальных сетях, обвинив в расизме.

По ссылке есть пересказ как "обвинительного" поста в Фейсбуке, так и поста, который чиновник написал перед самобийством. Те, кто читают на иврите, могут найти эти посты по следующим ссылкам:

- обвинительный пост (в кэше Гугла, оригинал удален)
- предсмертная записка
moose, transparent

об остракизме

Я прочитал повесть Юлия Даниэля "Искупление" (1964) - одну из книг, напечатанных за рубежом, за которые его вместе с Синявским судили в 1965-м на знаменитом процессе Синявского-Даниэля (и посадили на 5 лет, добавлю для молодого поколения).

Вот краткий пересказ ее сюжета - наверное, надо сказать "спойлер", но вообще-то это не детектив и не сериал, повесть вполне можно прочитать, и зная сюжет.

Герой - 37-летний художник-график по имени Виктор Вольский - встречает у знакомых смутно знакомого человека. Оказывается, что этот человек, Феликс Чернов, вернулся после отсидки, а посадили его в 51-м после разговора о Сталине, в компании Вольского и еще троих. Но из этих троих один сел вместе с ним, другой был его ближайшим другом и потому вне подозрений (с тех пор умер), а третья была его любимой женщиной и они жили вместе. Поэтому Чернов уверен без сомнений, что донес на него Вольский, и поклялся, что когда вернется, сделает так, что Вольский будет как прокаженный, ни один честный человек с ним не заговорит, ни одна женщина к нему не приблизится.

Вольский никогда ни на кого не доносил, но не видит, как может в этом убедить Чернова. Он мечется между желанием оправдаться и ощущением, что он все равно должен пострадать, хоть и невиновен, потому что ничего не сделал против происходившего тогда. Чернов начинает рассказывать всем о том, что Вольский доносчик. От него отворачиваются почти все друзья и знакомые. Коллеги на работе перестают с ним здороваться. Любимая женщина ему верит, но не в силах никого больше убедить, и говорит, что не может вынести постоянное давление на нее и должна уйти. После сцены нервного срыва в театре Вольский сходит с ума и сюжет заканчивается в психиатрической больнице.

Мне интересно было бы узнать мнение публики о том, насколько сюжет правдоподобен. Объясню, что я имею в виду. Главный герой, Вольский, вращается в среде фрондирующей интеллигенции, но это не диссиденты, не отказники, не подписанты. Более того, работает он в совершенно стандартной советской конторе, рисует рекламные плакаты для гос. учреждений и всяких праздников. Но при этом полагается само собой разумеющимся, что его сослуживцы, во-первых, узнают о распостраняющемся слухе, и во-вторых, поголовно подвергнут его остракизму; и то же верно в отношении почти всех его знакомых и друзей - они звонят ему и требуют не считать их более знакомыми итд. Мне не кажется интуитивно убедительным, что - пусть оттепель, пусть все на свете - в 1964-м году образованный слой общества был настолько тесно взаимосвязан и настолько объединен в ненависти к сталинизму, что одного такого обвинения было достаточно для всеобщего остракизма; мне кажется скорее более вероятным, что, может быть, он потерял бы часть друзей и не более того. Но я не жил в 1960-е, разумеется. Буду благодарен за ваше мнение о том, насколько описанное в повести реально в качестве истории из жизни - особенно тех, кто в то время уже жил осознанной жизнью (но и не только их).

(скажем, если сравнить с нашим временем в России, то мне кажется очевидным, что такого механизма всеобщего остракизма за доносительство нет, и даже ничего похожего. Распостранилось слово "нерукопожатный", но его саркастическая популярность скорее подчеркивает, что никакой реальной нерукопожатности нет. Всякие люди подавали и подают доносы на других по 282-й статье за крамольные речи, люди за них садятся в тюрьму, и ничего. Журналист Ольшанский пишет публичный донос сепаратистам о том, где нужно ловить недружественного журналиста Азара, и ничего, не испытывает общественную смерть. И так далее)
moose, transparent

об одной чудесной книге

Вот удивительная цитата. Середина 1950-х. Студенту переводческого факультета Института иностранных языков Игорю Можейко около 20 лет. Слово ему:
Мой друг Леня Седов заявился ко мне со случайно попавшей ему в руки и потрясшей его книгой, которую он решил немедленно перевести. Я прочел книгу, далеко не все понял, но в общем с Леней согласился. Для пробы Леня перевел одно из чудесных стихотворений из этой книги, чтобы доказать нашу высокую квалификацию. Мы пришли в "Детгиз".
Мы поднялись на третий этаж по стандартной серой лестнице, кружившей вокруг сдвоенного лифта, и не помню, к кому из редакторов попали. Только запомнил, что мы долго ждали в конце полутемного коридора, который загибался под прямым углом и утыкался в стену.
Редактор, который (или которая) с нами говорил, был вежлив и не стал поливать нас справедливым презрением. Но объяснил нам, что эта книга Льюиса Кэрролла под названием "Алиса в Стране Чудес" написана еще до революции и в России уже издавалась. Только в последние годы о ней забыли настолько, что даже студенты языкового вуза не имеют представления о знаменитом английском писателе. И вряд ли нам удастся справиться с переводом, когда новый перевод понадобится, а он наверняка понадобится.
Из воспоминаний Кира Булычева (настоящее имя Игорь Можейко) "Как стать фантастом", очень интересных, между прочим.