February 11th, 2020

moose, transparent

что я узнал за год

Сегодня в 7 вечера в Тель-Авиве - встреча дискуссионной группы Less Wrong в формате Rump Session - ультракоротких выступлений всех желающих о чем-то интересном. Вы встаете, и говорите ровно 4 минуты; если вам не хватило времени, аудитория выделяет или не выделяет (неформальным голосованием) вам дополнительные 3 минуты, но это все. Из-за очень короткого формата получается услышать много интересного из самых разных областей, и даже скучные выступления заканчиваются очень быстро и никому не мешают.

Сегодня постараемся в формате Rump Session говорить о чем-то новом, что мы узнали за последний год. Приходите, будет интересно!

Собираемся в 7 вечера в Тель-Авиве, ул. Игаль Алон 98, здание Электра, Гугл, 12 этаж (может понадобиться оставить ID на ресепшн), начало строго в 7:30. FB-event.
moose, transparent

про великую любовь

"Золотую тетрадь" Дорис Лессинг очень тяжело читать (мне). В некоторых ее частях увязаешь и с тоской ищешь палку, за которую можно себя вытащить. Но в ней также есть и отличные наблюдения, убедительные сцены и отличный юмор. Мне понравилось описание французского романа-сериала, которое цитирую ниже. Контекст: героиня романа внутри романа Элла - она героиня романа, который пишет героиня романа Анна - работает в лондонском журнале для женщин среднего класса "Женщины в семье", который она презирает. Начальница посылает ее в Париж поговорить с редактором похожего французского журнала о приобретении прав на перевод французского романа-сериала.

Редакция журнала «Femme et Foyer» («Женщина и домашний очаг») находилась на другом берегу реки, в самом сердце старинного здания, попасть в которое можно было только пройдя сквозь благородных очертаний огромную арку, под которой когда-то проезжали роскошные экипажи и где еще раньше толпились штурмовавшие здание солдаты, находившиеся в чьей-то частной собственности.

Редакция занимала дюжину умеренно современных и дорого обставленных помещений в ветшающей цитадели масонства, где и сейчас еще витали запахи феодализма, церкви. Эллу, а ее уже ждали, любезно препроводили в кабинет месье Брюна, где ее и принял сам месье Брюн — крупный холеный юноша, похожий на молодого быка; приветствуя ее, он продемонстрировал в избытке свои прекрасные манеры, под которыми ему все же не удалось скрыть полное отсутствие интереса и к самой Элле, и к предлагавшейся ему сделке. Он пригласил ее выпить вместе дообеденный аперитив. [...]

На деле Элла не собиралась покупать роман, такого намерения у нее вовсе не было, не было с самого начала; и это означало, что она впустую тратит время этого невероятно холеного, откормленного и безупречно корректного молодого человека... Проформы ради, Элла пустилась в объяснения, как надо будет адаптировать роман для Англии. Там шла речь о бедной юной сироте, которая скорбела о своей прекрасной матери, до времени сведенной в гроб жестокосердным мужем. Эта сирота росла в монастыре под присмотром добросердечных сестер-монахинь. Невзирая на все присущее ей благочестие, в пятнадцать лет она утратила невинность, пав жертвой бессердечного садовника, и, не в силах больше смотреть в глаза добродетельным сестрам из обители, она сбежала в Париж, где цеплялась (ведя себя порочно, но сохраняя немыслимую чистоту души) за разных мужчин. Они сменяли друг друга, и все они без исключения предательски бросали бедняжку. Наконец, когда героине исполнилось двадцать (к тому времени она уже успела пристроить рожденного вне брака малютку под крыло еще одной команды добрых сестер-монахинь), ей повстречался помощник булочника, чьей любви она не смела отдаться, считая себя крайне недостойной его высоких чувств. Она сбежала от этой любви, большой и настоящей, и прошла еще через несколько пар нелюбящих, жестоких рук, рыдая почти что непрерывно. И вот наконец помощник булочника (но только после того, как было употреблено необходимое и достаточное число слов) ее нашел, простил, пообещал ей вечную любовь, и страсть, и верную защиту. «Mon amour» — такими словами заканчивался этот эпос, — «mon amour, ведь я не знала, что, убегая от тебя, я убегаю от настоящей большой любви».

— Видите ли, — сказала Элла, — все это имеет настолько ярко выраженный французский аромат, что нам придется ваш роман переписать.
— Переписать? Но что вы имеете в виду? Вы о чем?

В его круглых, выпуклых, темно-карих глазах стояла обида. Элла едва удержалась от опрометчивого шага — она чуть было не начала сокрушаться по поводу тона повествования, в котором были тесно переплетены эротизм и религиозность...

Роббер Брюн сказал:
— Мне эта история показалась очень печальной; психологически она очень точна.

Элла сказала:
— Если бы мы решили его напечатать, нам пришлось бы его переписать, убрав монастыри, монашек, всю религию.