Anatoly Vorobey (avva) wrote,
Anatoly Vorobey
avva

Category:

книги: карамзин, повести

Николай Карамзин, Повести ("Бедная Лиза", "Остров Борнгольм", "Сиерра-Морена").

(в рамках проекта по перечитыванию русской классики)

Я читал раньше "Бедную Лизу", но не две остальные повести. Кстати, повестями их назвал Карамзин, а сегодня это были бы рассказы - весьма короткие притом. Если хотите, можете прямо сейчас за 10 минут прочитать "Бедную Лизу", и еще за столько же остальные.

Мне почти нечего сказать о самих повестях. Мне кажется, все их достоинство целиком состоит в том, что Карамзин сделал первым в русской литературе; сами по себе они кажутся совершенно стандартными и шаблонными образцами сермяжного европейского сентиментализма. "Ах! Я люблю те предметы, которые трогают мое сердце и заставляют меня проливать слезы нежной скорби!" И все-таки, несколько замечаний - не вполне серьезных - о содержании повестей:

1. Мне кажется, "Бедная Лиза" несомненно заслуживает признания за то, что это первое произведение русской литературы, точно указавшее длину полового акта. "Заблуждение прошло в одну минуту" (слова до и после этой фразы не оставляют сомнений, см. текст).

2. "Остров Борнгольм", в свою очередь - первое произведение русской литературы, в котором автор откровенно дразнит читателя, отказываясь сообщить главную часть сюжета. "Мы сели под деревом, и старец рассказал мне ужаснейшую историю – историю, которой вы теперь не услышите, друзья мои; она остается до другого времени. На сей раз скажу вам одно то, что я узнал тайну гревзендского незнакомца – тайну страшную! —"

3. Хорошее падонкаффское ощущение вносит во время чтения повестей слово "олтарь". "Курится ли фимиам на олтарях добродетели?"

----------------

О языке, стиле и влиянии повестей Карамзина. В нескольких местах мне попалось утверждение о том, что именно Карамзину русская проза обязана тем синтаксисом, который она приобрела к 19-му веку. Так, в предисловии к сборнику (советских времен): "В повестях и «Письмах русского путешественника» он отказался от тяжелой книжной конструкции предложения с глаголом в конце. Используя нормы разговорной речи, Карамзин создал легкую, изящную фразу, передающую эмоциональную выразительность слова". Там же цитируется Белинский о Карамзине: «преобразовал русский язык, совлекши его с ходуль латинской конструкции и тяжелой славянщины и приблизив к живой, естественной, разговорной русской речи».

Честно говоря, не знаю, насколько этому доверять. То же самое - о живой, естественной структуре предложения - говорят и о Фонвизине, и в "Недоросле" по сравнению с другими пьесами эпохи это действительно заметно. После того, как я осознал, что похожее утверждение о Пушкине, давно ставшее общим местом - что он дескать создатель русского литературного языка - совершенно неадекватно и безумно, я с большим недоверием стал относиться к утверждениям такого рода (и, кстати, кажется, что чуть ли не все они тем или иным путем восходят к Белинскому. Вот уж действительно наследил).

Если есть серьезное исследование того, как менялась структура предложения в русской прозе во второй половине конца 18-го века - и в частности, как снижалась доля предложений с глаголом и причастием в конце - было бы интересно это почитать. Может, в таком исследовании можно проследить конкретную роль Карамзина или других писателей? Если кто-то знает про такое, дайте ссылки, пожалуйста. А пока что буду считать это не более чем метафорой.

Те же сомнения у меня насчет утверждений Вайля и Гениса, в "Родной речи", о том, что Карамзин ввел "гладкость стиля" в русскую литературу.
Он первый стал писать гладко. В его сочинениях (не стихах!) слова сплетались таким правильным, ритмическим образом, что у читателя оставалось впечатление риторической музыки. Гладкое плетение словес оказывает гипнотическое воздействие. Это своего рода колея, попав в которую уже не следует слишком заботиться о смысле: разумная грамматическая и стилевая необходимость сама его создаст.
[...]
Великие писатели всегда, а в XX веке особенно, сражались с гладкостью стиля, терзали, кромсали и мучили его. Но до сих пор подавляющее большинство книг пишется той же прозой, которую открыл для России Карамзин.
Проблема все та же: насколько объективна гладкость? Не вернее ли сказать, что язык Ломоносова звучал гладко для его современников, равно как и язык Карамзина для его современников? Недавно меня поразило, что Вяземский, в своей книге о Фонвизине, вскользь отзывается о "Горе от ума" Грибоедова как о произведении многообещающем, талантливом, но страдающем от неблагозвучности слога, от негладкого стиля - в то время как в моем восприятии "Горе от ума" именно что "течет" куда глаже, чем любая стихотворная пьеса до нее. Может, гладкость для Вяземского и гладкость для современного читателя - совсем разные вещи? (опять-таки, интересно, были ли попытки как-то точно это странное понятие - гладкость - оценить и измерить).

-----------------

Ну и последнее, о влиянии повестей Карамзина, не могу удержаться и процитирую часть комментария Лотмана к "Бедной Лизе":
Популярность повести породила слухи, что в пруду у Симонова монастыря, по примеру Лизы, топились несчастные, обманутые девушки. Появилась даже ироническая эпиграмма:

Здесь бросилася в пруд Эрастова невеста.
Топитесь, девушки: в пруду довольно места.

Повести Карамзина, и прежде всего «Бедная Лиза», оказали огромное влияние на формирование русской прозы в начале XIX в. Популярность «Бедной Лизы» определила и появление откровенных подражаний. В 1801 г. А. Е. Измайлов напечатал повесть «Бедная Маша», И. Свечинский – «Обольщенная Генриетта», в 1803 г. вышла анонимная повесть «Несчастная Маргарита», потом вышли «История бедной Марии» (Н. Брусилова), «Бедная Лилия» (А. Попова), «Несчастная Лиза» (кн. Долгорукова) и др.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments