Anatoly Vorobey (avva) wrote,
Anatoly Vorobey
avva

энеида, в переводе руден

Прочитал первые шесть книг (половину) "Энеиды", в английском переводе Сары Руден (Sarah Ruden). Пока что очень нравится. Я не могу сравнить с впечатленим от других переводов, потому что впервые собственно читаю "Энеиду" целиком - я пытался раз или два в русском переводе, но дальше первой книги дело не заходило.

Перевод Руден, опубликованный совсем недавно, использует нерифмованный пятистопный ямб - размер, настолько обычный в английской поэзии, что у него есть собственное название blank verse. "Энеиду" тоже им переводили в прошлом, и не раз (хотя самая знаменитая английская "Энеида" - Драйдена - написана рифмованным ямбическим пентаметром). Другая особенность подхода Руден, наоборот, редка среди английских переводов: она сохраняет число строк оригинала, переводя таким образом почти строка в строку; почти - потому что синтаксис оригинала требует перераспределять иногда слова и мысли по соседним строкам. Но общее число строк сохраняется, а это значит, что Руден работает в гораздо более тесных рамках, чем обычно для переводчика "Энеиды" в стихах.

Главное, что мне нравится в ее переводе - это замечательная точность образов, а также общее снижение пафоса, причем эти два качества мне кажутся взаимосвязанными, идущими рука об руку. Снижение "классической" пафосности особенно заметно в диалогах, которые написаны живым разговорным языком; конечно, в литературном стиле, не вульгарно, без жаргона - но это живой язык, можно представить себе героев действительно говорящими эти слова. Мне кажется, что этот перевод отвечает в какой-то мере на вызов, который бросает современным переводчикам "Энеиды" К.С.Льюис в своем рассказе о древнем шотландском переводе Гэвина Дугласа.

Я приведу ниже несколько отрывков из четвертой книги "Энеиды" - сначала из диалога между Энеем и Дидоной, финикийской царицы, влюбленной в него, а потом отчаянный призыв Дидоны к своей сестре Анне. Сначала в новом переводе Руден, потом в русском переводе С.А.Ошерова, и наконец в знаменитом переводе 17-го века Драйдена.



Aeneid, book IV, lines 330 and on, Ruden's translation. Aeneas speaks:

Finally, briefly: "Name your favors, list them.
There isn't one I ever could deny.
Never will I regret Elissa's memory
While I have memory, while I breathe and move.
A little on the facts, though: don't imagine
I meant to sneak away, and as for 'husband',
I never made a pact of marriage with you.
If fate would let me live the life I chose,
If I had power over my decisions,
I would have stayed at Troy, where I could tend
Beloved graves; Priam's high citadel
Would stand; I would restore Troy for the conquered.
But Grynean Apollo and the edicts
Of Lycia drive me into Italy.
My love, my home are there. You are Phoenician,
But love to see your towers in Libya.
How can you then resent us Trojans settling
In Italy - our lawful foreign kingdom?

[...]

Although her back was turned, she still surveyed
The speaker blankly and distractedly
Over her shoulder. Then her fury broke out.
"Traitor - there is no goddess in your family,
No Dardanus. The sharp-rocked Caucasus
Gave birth to you, Hyrcanian tigers nursed you.
Why pretend now? Is something worse in store?
Was there a sigh for tears of mine? A glance?
Did he give in to tears himself, or pity?
Injustice overwhelms me, which concerns
Great Juno and our father, Saturn's son.
What bond can hold? I helped a castaway,
I shared my kingdom with him, like a fool.
The ships you lost - I saved your friends from death -
Hot madness drives me. Now the fortune-teller
Apollo, Lycian lotteries, Jove dispatching
Dire orders earthward through the gods' own mouthpiece -
As if such cares disturbed the gods' calm heaven!
I will not cling to you or contradict you.
Ride windy waves to chase Italian kingdoms.
I hope that heaven's conscience has the power
To trap you in the rocks and force your penance
Down your throat, as you call my name. I'll send
My black flames there. When cold death draws my soul out,
My ghost will hound you. Even among dead souls
In hell, I'll know when you are finally paying."
In torment, she broke off and turned away,
And ran out of his sight into the palace.

[...]

"Anna, you see the whole shore in a tumult,
They come from everywhere. Sails draw the breeze.
Sailors in joy hang garlands on the sterns.
As surely as I saw this great grief coming,
So surely I'll endure. But do one favor
In pity, since the traitor was your friend -
Yours only: you were trusted with his secrets;
You know how to approach him when he's weak.
Go, sister, kneel to my proud enemy.
I was no Greek at Aulis when they swore
To smash his race. I sent no fleet to Troy,
Nor made his father's ghost and ashes homeless.
How can he block his ears against my words?
Where is he running? As a last sad love gist,
He ought to wait for winds that make it easy.
I do not plead the marriage he betrayed.
Let the man go be king in charming Latium.
I just want time, a pause to heal my mind
And teach myself to mourn in my defeat.
I ask this final wretched favor, sister -
A loan - and I will give my death as interest."


-------------------------------------------------------

В переводе Ошерова:

Кратко он ей отвечал: "Все, что ты смогла перечислить,
Все заслуги твои отрицать я не стану, царица.
Помнить буду всегда Элиссу, пока не покинет
Тела душа и пока о себе самом не забыл я.
Кратко о деле скажу: ты не думай, что я вероломно,
Тайно хотел убежать; и на брачный факел священный
Не притязал никогда, и в союз с тобой не вступал я.
Если бы мне разрешила судьба повелителем жизни
Собственной быть и труды избирать по собственной воле, —
Я бы их Трое родной, где покоятся близких останки,
Прежде всего посвятил, и дворец Приама стоял бы,
И для сограждан моих побежденных Пергам я воздвиг бы.
Но лишь в Италию нас Аполлон посылает Гринийский,
Только в Италию плыть велит Ликийский оракул:
Там и любовь, и отечество там! Если вид Карфагена
Радует взор твой и мил финикиянке город ливийский, —
Как не позволить и нам в Авзонийском краю поселиться?

[...]

Молвил он так. А она на Энея молча глядела,
Взглядом враждебным его с головы до ног измеряя,
И наконец, не стерпев, ему ответила в гневе:
"Нет, не богини ты сын, и род твой не от Дардана,
Кручи Кавказа тебя, вероломный, на свет породили,
В чащах Гирканских ты был тигрицей вскормлен свирепой!
Что же, смолчать мне сейчас, ожидая большей обиды?
Разве от слез моих он застонал? Или взоры потупил?
Разве меня пожалел? Разве, тронут любовью, заплакал?
Есть ли жестокость страшней? Ужель царица Юнона,
Сын Сатурна ужель равнодушно смотрят на это?
Верить нельзя никому! Безумная, с ним разделила
Царство я, подобрав занесенного на берег бурей,
Флот вернула ему и друзей, от смерти спасенных.
Горе! С гневом нет сил совладать! Так, значит, Ликийский
Гонит оракул тебя, и Феб, и, Юпитером послан,
Вестник богов повеленья принес жестокие с неба?
Право, забота о вас не дает и всевышним покоя!
Что ж, я тебя не держу и согласна со всем, что сказал ты!
Мчись, уплывай, убегай, ищи в Италии царства!
Верю: найдешь ты конец средь диких скал, если только
Благочестивых богов не свергнута власть, – и Дидоны
Имя не раз назовешь. А я преследовать буду
С факелом черным тебя; когда же тело с душою
Хладная смерть разлучит, – с тобою тень моя будет,
К манам моим молва долетит о каре Энея!"
Тут прервала свою речь, обессилев внезапно, царица,
Бросилась прочь, от света спеша укрыться, покинув
В страхе Энея, хоть ей он о многом сказать собирался.

[...]

"Анна, ты видишь, бегут отовсюду на берег тевкры,
Все собрались, и ветер к себе паруса призывают;
Каждому судну корму украшают венком мореходы.
Если бы только, сестра, ждала я горе такое, —
Легче бы все я снесла; а теперь ты просьбу несчастной
Выполни, Анна, одну: почитал всегда вероломный
Только тебя, доверял лишь тебе он тайные мысли;
Знаешь ты, как и когда к нему подступиться возможно, —
Ты и пойди, и моли врага надменного, Анна:
Вместе с данайцами я не давала клятвы в Авлиде
Весь троянский народ истребить, и к Пергаму не слала
Я кораблей, и Анхиза-отца не тревожила праха:
Что ж непреклонный свой слух он к мольбам склонить не желает?
Что он спешит? Пусть возлюбленной даст последний подарок:
Пусть подождет попутных ветров и легкой дороги.
Я не прошу, чтобы он был союзу нашему верен,
Чтоб навсегда пренебрег в прекрасном Лации царством, —
Жалкой отсрочки прошу, чтоб утихнуть успело безумье,
Чтобы страдать научили меня, побежденную, судьбы.
Сжалься, молю, над сестрой, окажи мне последнюю милость,
Буду тебе за нее благодарна до смертного часа".

--------------------------------------------------------------

И, наконец, те же строки оригинала в переводе Драйдена:

“Fair queen, you never can enough repeat
Your boundless favors, or I own my debt;
Nor can my mind forget Eliza’s name,
While vital breath inspires this mortal frame.
This only let me speak in my defense:
I never hop’d a secret flight from hence,
Much less pretended to the lawful claim
Of sacred nuptials, or a husband’s name.
For, if indulgent Heav’n would leave me free,
And not submit my life to fate’s decree,
My choice would lead me to the Trojan shore,
Those relics to review, their dust adore,
And Priam’s ruin’d palace to restore.
But now the Delphian oracle commands,
And fate invites me to the Latian lands.
That is the promis’d place to which I steer,
And all my vows are terminated there.
If you, a Tyrian, and a stranger born,
With walls and tow’rs a Libyan town adorn,
Why may not we—like you, a foreign race—
Like you, seek shelter in a foreign place?

[...]

Thus while he spoke, already she began,
With sparkling eyes, to view the guilty man;
From head to foot survey’d his person o’er,
Nor longer these outrageous threats forebore:
“False as thou art, and, more than false, forsworn!
Not sprung from noble blood, nor goddess-born,
But hewn from harden’d entrails of a rock!
And rough Hyrcanian tigers gave thee suck!
Why should I fawn? what have I worse to fear?
Did he once look, or lent a list’ning ear,
Sigh’d when I sobb’d, or shed one kindly tear?—
All symptoms of a base ungrateful mind,
So foul, that, which is worse, ’tis hard to find.
Of man’s injustice why should I complain?
The gods, and Jove himself, behold in vain
Triumphant treason; yet no thunder flies,
Nor Juno views my wrongs with equal eyes;
Faithless is earth, and faithless are the skies!
Justice is fled, and Truth is now no more!
I sav’d the shipwrack’d exile on my shore;
With needful food his hungry Trojans fed;
I took the traitor to my throne and bed:
Fool that I was—’t is little to repeat
The rest—I stor’d and rigg’d his ruin’d fleet.
I rave, I rave! A god’s command he pleads,
And makes Heav’n accessary to his deeds.
Now Lycian lots, and now the Delian god,
Now Hermes is employ’d from Jove’s abode,
To warn him hence; as if the peaceful state
Of heav’nly pow’rs were touch’d with human fate!
But go! thy flight no longer I detain—
Go seek thy promis’d kingdom thro’ the main!
Yet, if the heav’ns will hear my pious vow,
The faithless waves, not half so false as thou,
Or secret sands, shall sepulchers afford
To thy proud vessels, and their perjur’d lord.
Then shalt thou call on injur’d Dido’s name:
Dido shall come in a black sulph’ry flame,
When death has once dissolv’d her mortal frame;
Shall smile to see the traitor vainly weep:
Her angry ghost, arising from the deep,
Shall haunt thee waking, and disturb thy sleep.
At least my shade thy punishment shall know,
And Fame shall spread the pleasing news below.”
Abruptly here she stops; then turns away
Her loathing eyes, and shuns the sight of day.

[...]

“Look, Anna! look! the Trojans crowd to sea;
They spread their canvas, and their anchors weigh.
The shouting crew their ships with garlands bind,
Invoke the sea gods, and invite the wind.
Could I have thought this threat’ning blow so near,
My tender soul had been forewarn’d to bear.
But do not you my last request deny;
With yon perfidious man your int’rest try,
And bring me news, if I must live or die.
You are his fav’rite; you alone can find
The dark recesses of his inmost mind:
In all his trusted secrets you have part,
And know the soft approaches to his heart.
Haste then, and humbly seek my haughty foe;
Tell him, I did not with the Grecians go,
Nor did my fleet against his friends employ,
Nor swore the ruin of unhappy Troy,
Nor mov’d with hands profane his father’s dust:
Why should he then reject a suit so just!
Whom does he shun, and whither would he fly!
Can he this last, this only pray’r deny!
Let him at least his dang’rous flight delay,
Wait better winds, and hope a calmer sea.
The nuptials he disclaims I urge no more:
Let him pursue the promis’d Latian shore.
A short delay is all I ask him now;
A pause of grief, an interval from woe,
Till my soft soul be temper’d to sustain
Accustom’d sorrows, and inur’d to pain.
If you in pity grant this one request,
My death shall glut the hatred of his breast.”
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 28 comments