Anatoly Vorobey (avva) wrote,
Anatoly Vorobey
avva

Categories:

о живых людях в литературе

Пару недель назад, когда я писал отзыв о романе "Фердидурка" Витольда Гомбровича, я долго думал о том, как именно выразить в словах свое неприятие того, свое отвращение тем, как Гомбрович описывает своих персонажей и что заставляет их делать. Не претендуя на владение абсолютной художественной истиной, я хотел тем не менее попытаться убедительно описать, почему я вижу в этом плохую, фальшивую литературу. И лучшие слова, которые мне удалось подобрать, удивили меня самого своей почти вызывающей наивностью - я написал:

"Герои хороших книг - будь это хоть самый конвециональный реализм или самый экспериментальный и странный модернизм или постмодернизм или что угодно еще - герои хороших книг это конкретные люди, про них хочется сказать, что они живые люди."

Именно эти слова в итоге раскритиковали несколько хороших людей. И я их понимаю - если бы я увидел их в чьей-то статье, то первым делом захотелось бы восстать против этой наивной догматичности. Вот что мне написали об этом, например:
  • ..."мысленный образ людей", который, после описания их поведения и характеров, обогащается в книге описанием их поведения и образа мысли, кажется, совсем не однороден и - мне лично - вообще как-то в таком виде не очень нужен. В литературе, в смысле. Я вполне обойдусь абстрактными и мёртвыми, если текст мне нравится...
  • ...это дело вкуса, а вот утверждать, что герои обязательно должны быть живыми людьми - это какой-то Союз писателей, простигосподи. Уже в "Процессе" и "Замке" у Кафки герой не особенно живой. Ниже приводят еще несколько имен, я со своей стороны добавлю Борхеса.
  • ...есть гигантское количество великих книг, где все персонажи - гротескные образы, а не так называемые "живые люди", от Рабле через Салтыкова-Щедрина до Хармса или Сорокина.

Хоть я и сам не в восторге от того, как сформулировал принцип "живых людей", эти возражения меня не убедили, а та мысль, которую я пытался выразить, после долгих размышлений продолжает казаться верной. Поэтому я попробую ответить на возражения, уточнить свой аргумент и показать его на примерах.

В первую очередь важно подчеркнуть, что когда я говорю о "живых людях", я не имею в виду, что персонажи должны быть тщательно и реалистично описаны, что мы должны знать, во что они одеты и хорошо ли танцуют. Я не имею в виду, что автор должен дать нам доступ к описанию их мыслей. Я даже не имею в виду, что их поведение и существование должны соответствовать законам реальности вокруг нас. Грегор Замза, который в рассказе Кафки непонятным образом превращается в огромное насекомое, не менее "живой человек" в том смысле, в каком я хочу употребить эту фразу, чем Элизабет Беннет в "Гордости и предубеждении" Джейн Остин.

То, о чем я говорю, наверное, можно назвать еще автономностью персонажей. У персонажей есть автономность, и нам хочется сказать про них, что они живые люди, если при чтении книги перед нами встает мысленный образ персонажа, который мы воспринимаем - в определенных рамках - таким же образом, каким мы воспринимаем и представляем себе реальных людей в реальном мире. Мы наделяем этот образ определенными качествами, подобно тому, как реальных людей в реальном мире мы в своем умственном представлении наделяем качествами. Поведение персонажа может нас радовать или огорчать, казаться логичным или удивить, так же, как поведение реальных людей в реальном мире. Персонаж, в нашем воображении, существует независимо от автора, подобно тому, как реальные люди в реальном мире существуют независимо от нас самих. Мы понимаем, конечно, что это обман, мираж, что на самом деле персонажем полностью управляет автор - но это понимание не мешает нам получать удовольствие от чтения, если автор смог сделать этот мираж убедительным, сделать этот образ таким, что нам хочется его представить в виде живого существа.

Количество информации при этом может быть огромным, а может и минимальным - но в этом ничего странного нет, ведь в реальном мире нам тоже приходится иметь дело с людьми, о которых мы знаем очень мало, о мотивации их поведения мы можем только гадать - но это не мешает нам считать их живыми людьми. Вспомните (а если не читали, то прочитайте!) замечательное эссе Кундеры о рассказе Хэмингуэя "Белые слоны". Кундера в нем убедительно показывает нам, что об обоих героях в коротеньком рассказе Хэмингуэя мы знаем очень мало, точная структура их отношений неизвестна, нет ничего похожего на подробный психологический портрет, наоборот, Хэмингуэй сознательно скрывает от нас почти полностью их "внутренний мир". Но при этом перечитайте рассказ и обратите внимание на то, какими живыми кажутся их герои. Во многом благодаря естественности диалога, о которой много говорит Кундера, но не только - еще мы при чтении замечаем, как они реагируют на слова друг друга, как за их словами скрываются намеки, которые они замечают. У нас ни разу не возникает сомнения, при чтении рассказа, в том, что эти слова его герои говорят друг другу, а не нам с вами. Даже, когда они говорят штампами ("мне все равно, что со мной будет"), это штампы, которые они говорят друг другу, это живой человек, который не находит ничего лучше штампа в этом месте в разговоре. Представьте себе, что ровно такой же рассказ с таким же сюжетом пишет графоман, хотя бы тот же герой набоковского "Дара", что написал отрывок, который я процитировал в прошлой записи. Как бы тогда выглядели слова героев? Насколько бы живыми они нам казались?

Другой пример, который мне назвали - романы Кафки. Мы действительно очень мало знаем, скажем, о герое "Замка" K. - ни имени его, ни фамилии, ни того, что он делал в жизни до сих пор, ни того, зачем он хочет попасть в Замок. Но в том смысле, в котором я говорю о "живых людях", К., конечно, живой человек, и это видно везде, на каждой странице и в каждой сцене. Буквально в первой же сцене "Замка", на протяжении первой страницы романа, главный герой проявляет больше автономного существования, чем все герои той же "Фердидурки" Гомбровича за всю книгу. Его будят ночью и хотят вытурить из деревни, он блефует и сознательно отвечает таким тоном, чтобы напугать крестьян. Это не совсем удается, сын кастеляна Замка звонит в канцелярию, чтобы проверить, действительно ли в Замке ожидают землемера. К. лежит в постели и готовится к худшему; сначала действительно ему кажется, что блеф на удался, но потом из канцелярии перезванивают, и к его удивлению в Замке принимают его (как мы понимаем, выдуманную) версию о том, что он вызванный ими землемер. Он размышляет о том, что это значит с точки зрения его плана попасть в Замок, итд. Герой романа в этом небольшом отрывке думает, строит планы, эти планы не выдерживают схватки с реальностью, он строит новые планы, он говорит с другими персонажами, сознательно выбирая тот или иной тон, для того, чтобы добиться того или иного эффекта. Даже третьестепенный персонаж, сын кастеляна Замка, за эти несколько абзацев успевает вступить в конфликт с главным героем, поговорить по телефону с канцелярией, испытать триумф, а затем разочарование. Мы узнаем, что жители деревни сами очень мало знают и понимают о том, что происходит в Замке, начинаем постепенно ощущать, как Замок тягоеет над всем окружающим.

(как бы выглядела эта сцена, если бы ее написал Гомбрович? В "Фердидурке" нет людей, одни воплощения идей; К. был бы воплощением идеи любой ценой попасть в Замок, а сын кастеляна был бы символом Замка, вставшим на его пути. У нас никогда не возникло бы соблазна представить себе, что он действительно *сын кастеляна*, что вот есть такой человек, который живет в этой деревне всю жизнь, ощущает особый свой статус и гордится им - потому что он сын кастеляна - но на самом деле не знает ничего о Замке и никогда там не был, итд. Вместо этого, например, сын кастеляна разбудил бы К. и злорадно сообщил ему, что он никогда не попадет в Замок, К. в ответ метался бы в истерике и кричал "замок, замок, замок!", а сын кастеляна, злобно хохоча, волочил его по деревне, и все крестьяне вокруг - они тоже не люди, у них нет своих дел, своих жизней - в унисон с ним распевали бы, как К. никогда не попадет в Замок, итд.)

Или вот еще, давайте возьмем тоже упомянутого критиками моей рецензии Хармса - там минималистский абсурд, особенно ясно будет видно. Я тоже сам о Хармсе думал, когда писал свою рецензию - почему гротескный абсурд Гомбровича это такая муть, а гротескный абсурд Хармса это так прекрасно? Вот одна из самых знаменитых его коротких сценок, которую я очень люблю:

13. МАТЕМАТИК И АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ

МАТЕМАТИК (вынимая из головы шар):
     Я вынул из головы шар.
     Я вынул из головы шар.
     Я вынул из головы шар.
     Я вынул из головы шар.
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ:
     Положь его обратно.
     Положь его обратно.
     Положь его обратно.
     Положь его обратно.
МАТЕМАТИК:
     Нет, не положу!
     Нет, не положу!
     Нет, не положу!
     Нет, не положу!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ:
     Ну и не клади.
     Ну и не клади.
     Ну и не клади.
МАТЕМАТИК:
     Вот и не положу!
     Вот и не положу!
     Вот и не положу!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ:
     Ну и ладно.
     Ну и ладно.
     Ну и ладно.
МАТЕМАТИК:
     Вот я и победил!
     Вот я и победил!
     Вот я и победил!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ:
     Ну победил и успокойся!
МАТЕМАТИК:
     Нет, не успокоюсь!
     Нет, не успокоюсь!
     Нет, не успокоюсь!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ: Хоть ты математик, а
честное слово, ты не умен.
МАТЕМАТИК:
     Нет, умен и знаю очень много!
     Нет, умен и знаю очень много!
     Нет, умен и знаю очень много!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ: Много, да только все
ерунду.
МАТЕМАТИК:
     Нет, не ерунду!
     Нет, не ерунду!
     Нет, не ерунду!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ: Надоело мне с тобой
препираться.
МАТЕМАТИК:
     Нет, не надоело!
     Нет, не надоело!
     Нет, не надоело!
(Андрей Семенович досадливо машет рукой
и уходит. Математик, постояв минуту, уходит
вслед за Андреем Семеновичем).
Занавес
1933
Почему это хорошо? Почему это смешно? Чем вам это нравится?

Где-то около фразы "Вот я и победил!" и дальше персонажи этой зарисовки начинают вести себя не просто "по-человечески", а даже неожиданно для нас, дополняя те относительно бедные ментальные образы, которые до тех пор сложились у нас в голове. Без этой второй половины зарисовки она не была бы интересной, невзирая на всю абсурдность ее завязки. Представьте себе, что вместо "Вот я и победил!" итд. математик, например, достал бы из головы теперь параллелепипед, а потом икосаэдр, а Андрей Семенович давал бы те же реплики, что и раньше. По длине зарисовка вышла бы такая же, как в оригинале или длиннее, но она была бы донельзя скучной. В тексте Хармса математик проявляет свою живую сущность тем, что неожиданно начинает все больше и больше налегать на свое преимущество и свою "победу" в диалоге, доходя в конце концов до абсурда, но не "физического" абсурда вынимания шара из головы, а психологического - он настаивает, что лучше Андрея Семеновича знает, надоело ему или нет. В этом поведении математика мы видим то, что знакомо нам в поведении заядлых спорщиков (включая, возможно, самих себя). Зарисовка Хармса вдвойне нереалистична - и благодаря абсурду происходящего, и благодаря абсурду разговора, потому что даже самые заядлые спорщики обычно не доходят до этого последнего шага - но ее персонажи "живут" в нашем воображении -почему? Потому что они говорят друг с другом (а не заявляют что-то нам), потому что на протяжении беседы, даже такой короткой, мы видим, как меняется их настроение, потому что мы узнаем их настойчивость и досаду и чувство триумфа и чувство "машет рукой и уходит". Все эти детали их поведения отнюдь не обусловнены заранее абсурдным зачином "математик вынимает из головы шар" - они рисуют в нашем воображении живых людей, и поэтому зарисовка "работает", радует нас, смешит нас.

Итак, я настаиваю: в хорошей литературе персонажи предстают перед нами конкретными людьми, так, что у нас в голове создается и поддерживается ментальный образ их характера и поведения, так, что на время чтения книги нам хочется считать их живыми людьми. Графоманию же и вообще плохую литературу часто отличает как раз неспособность или нежелание создать автономных персонажей в этом смысле. Я утверждаю это не просто как свое частное мнение о том, что хорошо и плохо в литературе - хотя и это конечно - но и как утверждение о том, что получает признание современников и особенно потомков, а что нет. Конечно, всегда есть исключения - тот же Гомбрович сейчас считается одним из классиков польской литературы 20-го века - и их даже немало, но это именно исключения. Почти всегда в том, что устоялось и считается классикой, и даже в большинстве того, что ценится современными критиками, мы увидим этих самых "живых людей". Есть примеры авторов, вошедших в канон классики, у которых герои обычно - гротескные образы, сознательно выпяченные типажи (те же названные Салтыков-Щедрин, Рабле итд.); но я думаю, что почти всегда в таких случаях на самом деле все равно эти гротескные персонажи ведут в этих книгах автономное существование и кажутся нам "живыми людьми"; просто мы не сравниваем обычно эти книги с теми забытыми томами, в которых кроме "гротескных персонажей" ничего не было.

Вообще, это важно отметить, про забытые тома. На то, что я написал выше, казалось бы, можно возразить так: ну хорошо, тут ты нашел прекрасных "живых людей", и тут, и в Хармсе, и в Кафке, ну и само собой ясно, что у Толстого или Шекспира - где же тогда те книги, где их нет, кроме столь непонравившегося тебе Гомбровича? И я отвечу - да вы и сами знаете, что их миллионы, просто вспомните об ошибке отбора. Мы судим о литературе такой-то эпохи и такой-то страны по "классике", которую нам предлагают, и которая составляла ничтожный процент всех книг, тогда публиковавшихся. Хотите знать, что стало с книгами, в которых не было персонажей - "живых людей"? Зайдите в библиотеки и архивы и полистайте бесчисленное количество дидактических романов-наставлений, написанных для правильного воспитания барышень. Поучительных басен, в которых соревнуются Порок и Нравственность, но нет живой искры лучших басен Крылова и Лафонтена. Философских романов всех возможных школ и направлений - этот жанр обычно не живет дольше одного поколения. Сентиментальных повестей, в которых все идет строго по шаблону. Итд. итп. Книги с "живыми людьми" - это редкое исключение, очень редкое, среди книг вообще.
Tags: книги
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 41 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →