Anatoly Vorobey (avva) wrote,
Anatoly Vorobey
avva

Category:

о Солженицыне и русском языке

Попробую добавить немного к предыдущей записи. Наверняка выйдет сумбурно, но как уж выйдет.

Почему мне неприятны глумления над языком Солженицына, над его намеренными архаизмами и "странным" синтаксисом?

Не потому, что я ревностный поклонник художественного творчества Солженицына. Нет. Это творчество и в особенности стилистика Солженицына мне очень интересны, я их уважаю, но отношусь к разным вещам по-разному и ни к чему — с беспрекословным обожанием. Скажем, чтобы забить одну вешку наугад, я ставлю Набокова намного выше Солженицына — как писателя.

Солженицын-идеолог всегда мешал Солженицыну-писателю, всегда заслонял его. После того, как период обязательного почитания Солженицына в "самиздате" или в первых перестроечных публикациях пошёл на убыль, довольно быстро, где-то в начале 90-х, сложилось следующее "общее мнение": Солженицын плохой писатель, и всё признание, которое он получил, пришло к нему только благодаря идеологическому аспекту его книг. Когда в самом конце 80-х идеологический аспект перестал идти в ногу с "прогрессивной частью общества" (вспомним эссе "Как нам обустроить Россию", принятое в основном с вежливым недоумением, и всё практически, что он делал после возвращения), от Солженицына в этом общем мнении ничего не осталось, т.к. писателем он ведь был никаким. Он стал смехотворной фигурой, над которой полезно и радостно глумиться и подшучивать.

Мне же это общее мнение всегда казалось несостоятельным. Мощная и очень особенная стилистика Солженицына сыграла огромную роль в его литературно-политической карьере, начиная с "Одного дня Ивана Денисовича", который был и остаётся просто очень хорошей повестью. Даже "ГУЛАГом", я убеждён, зачитывались не только из-за перечисления лагерей, сроков и пыток, а в очень большой степени и благодаря могучему и вполне литературному авторскому голосу, который связывал сухие факты в гигантское поражавшее воображение целое, куда большее суммы его частей. В 90-х же годах эта стилистика у Солженицына вовсе не перехлестнула через край, не стала само-пародийной (сравните язык "200 лет вместе" и "Матрёниного двора", скажем!): просто идеологическая составляющая, служившая точным ориентиром и маяком для "прогрессивной интеллигенции", куда-то то ли исчезла, то ли перешла на совсем немодные и непрогрессивные пути, поэтому стилистика — для таких читателей — стала куда более заметной.


Теперь о самой этой стилистике, о Солженицыне-литераторе. Позволю себе довольно поверхностную характеристику, без попытки глубокого анализа — ведь рассуждаю я как раз о том, за что "цепляется глаз".

За что же он цепляется? Солженицын: а) странно строит предложения; б) использует много архаичных и полу-архаичных слов; в) существующие слова странным образом составляет вместе.

Но на деле, если присмотреться, окажется, что в первом пункте ничего особенно "сермяжного", "деревенского" нет. Синтаксис Солженицына часто необычен, да, но не более того; уже согласно сложившемуся из других пунктов стереотипу его считают архаичным. На деле ничего архаичного в нём нет. Далее, архаичными словами Солженицын на самом деле не злоупотребляет. У него нет, например (наугад беру) таких слов, как "зане". А в авторской речи нет деревенских диалектизмов типа "нетути".

Я открыл сейчас "Один день Ивана Денисовича" на первой попавшейся странице и посмотрел в первое попавшееся место: "Вот этой минуты горше нет - идти на развод утром". Вместо этого "горше" должно было, казалось бы, стоять универсально-нейтральное "хуже". "Горше" вместо него — стилистический штришок, часть стилистики Солженицына. Но "горше" — это не "зане" и не "нетути", это живое слово! Даже, я бы сказал, необычно живое на этом месте, непривычно цветное — на месте ожидаемого клише "хуже нет".

Вот из десятков тысяч таких "горше" и складывается стилистика Солженицына; архаичности в ней не так уж много, а много - широты словарного запаса, неожиданного словоупотребления, неприятия сложившегося стандартно-железобетонного литературного языка. А именно, языка соцреализма.

Почти вся проза, написанная за последние 40-45 лет по-русски, написана языком соцреализма: либо вдоль него, либо поперёк, отталкиваясь от него, но всё равно опираясь при отталкивании. Возможно, "язык соцреализма" — неудачное название; я имею в виду не идеологию, а именно язык, синтаксис, наборы стандартных эпитетов, фразеологизмы, словотворчество, мера эмоциональности в предложениях и так далее и так далее. Были, конечно, и попытки выйти из этой колеи: например, всё движение писателей-деревенщиков можно считать такой попыткой, или, скажем, "Москву-Петушки". Только вот у деревенщиков это не очень получилось, а вот у Солженицына получилось и получается, и одно это уже делает его стилистику для меня очень интересной, даже несмотря на то, что вовсе не всегда она мне именно нравится (в скобках: у Ерофеева тоже получилось; и, конечно, у Набокова в его русских вещах тоже, но по совсем другим причинам и в совсем других обстоятельствах).

(перечитав написанное до сих пор: это всё очень сумбурно, и, возможно, неубедительно, но так пока получается; по мере сил и времени буду в будущем уточнять)

Теперь немного о странных словах, о чтении Даля, о "Словаре языкового расширения" итп.

Русский язык сейчас так же богат, как был он богат пятьдесят и сто лет назад. Но литературная традиция в её отношении к русскому языку и особенно к его развитию за последние 80 лет очень сильно окостенела по сравнению с 19-м и особенно 18-м веками. Я убеждён (вне всякой связи с Солженицыным) в том, что традиция эта, регулирующая словоупотребление и вхождение новых слов в "высокоштильный", "литературный" язык — тяжело больна окостенелостью и узостью, наследием именно что стилистики соцреализма. Ей (традиции этой, а не языку вообще) не хватает гибкости.

Я писал об этом много раз в прошлом, и сейчас нет сил разворачивать всю цепочку аргументов, поэтому позволю себе только привести один вполне тенденциозный и ничего не доказывающий пример. В английском языке ещё 10 лет назад слово browser имело только одно значение: человек, который стоит в библиотеке около полок и листает книги. При этом слово это было весьма редким и малоупотребительным. Сейчас, как мы знаем, оно приобрело новый технический смысл, и в этом смысле стало вполне полноправным и стилистически нейтральным: его вполне может употребить, скажем, самая престижная газета страны, или президент в официальной речи. "browser" по-русски называют "браузер". Если бы русский язык был бы столь же гибок, как современный английский, его бы по-русски называли "смотрелкой" (или другим схожим термином).

Это само по себе звучит дико и смешно, но именно тот факт, что оно так звучит, и показывает окостенелость русской языковой традиции. "Смотрелка" существует в сленге компьютерщиков, но не вырывается из него в "литературный" язык и не может вырваться, потому что эстетические стандарты изменились и окостенели, и не позволяют пробиться в "официальную", "престижную" речь "смешным" неологизмам. Ведь на самом деле browser, когда появилось, было столь же смешным словом по-английски, как "смотрелка" или "гляделка" звучит по-русски (возможно, не столь же, замечу в скобках; возможно, стоит различать градации "смехотворности" неологизмов; неважно; это всего лишь один пример из сотен, которые можно предложить; может, и не лучший пример, но он достаточно хорошо демонстрирует главенствующую тенденцию); но в английском языке странное и смешное образование - на основании родной этому языку лексики - может быстро войти во все пласты языка и приобрести стилистическую нейтральность, а в современном русском языке оно обречено оставаться в сленге. Если же очень нужно использовать данное понятие в нейтральном языке, то современный русский языке предпочитает фонетическое заимствование - "браузер"; такие заимствования тоже туго входят в "высокоштильную" лексику, но гораздо легче по крайней мере, чем образования на основе своей родной лексики.

В современном русском языке трудно себе представить появление таких слов, как "вертолёт" или "лётчик" (неологизмов начала 20-го века, быстро вошедших в нейтральный пласт и "литературный" язык), не говоря уж о сотнях и тысячах самых обычных для нас сегодня слов, образованных в 18-м и 19-м веках.

Я ничего не имею против заимствования как такового, кстати, и против "менеджеров" и "ваучеров". Язык разберётся, что ему нужно, а что нет, какие-то слова приживутся, а какие-то "голкиперы" сменятся "вратарями". Вовсе не нужно пытаться как-то особенно запрещать "менеджеров" и "пейджеры" — вместо этого нужно освободить также дорогу в нейтральный и высокий стиль для "вратарей", "лётчиков" и "влияний" (слово, образованное по кальке от in-fluence в 18-м веке, и наверняка выглядевшее поначалу так же дико, как "смотрелка" сейчас) нашего времени.

Так вот, любые попытки преодолеть эту скованность языковой традиции, на мой взгляд, весьма полезны. А Солженицын всей своей стилистикой эту скованность ломает. И "Словарь языкового расширения" его в этом смысле — тоже очень полезная, и, кстати, очень интересная книга — для тех, кто действительно любит свой родной и очень богатый русский язык.

Всё, нет сил ещё писать, и даже перечитывать написанное. Возможно, продолжу в другой раз.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 60 comments